Никт незаметно спустился вместе с ними по холму. Дверь часовни была открыта. Внутри ждали родители Скарлетт – мать утирала слезы, отец обеспокоенно говорил по телефону. С ними была еще одна женщина в полицейской форме. Никта они не видели. Мальчик устроился в дальнем углу.
Скарлетт отвечала на все вопросы так честно, как только могла: мальчик по имени Никто отвел ее внутрь холма, и там из темноты вышел человек с синими татуировками, который на самом деле был пугалом. Полицейские дали ей шоколадный батончик, вытерли лицо и спросили, был ли у татуированного мужчины мотоцикл. Родители Скарлетт перестали за дочку бояться и теперь разозлились на нее и друг на друга: нельзя пускать маленькую девочку на кладбище, даже если это уголок живой природы, в наше время везде очень опасно, и без неусыпного надзора с ребенком могут случиться всякие ужасы. Особенно с таким ребенком, как Скарлетт.
Мать Скарлетт зашмыгала носом. Скарлетт, глядя на нее, расплакалась. Одна из женщин-полицейских поспорила с ее отцом. Тот сказал, что как налогоплательщик оплачивает ее работу, а она ответила, что тоже платит налоги и, значит, кормит его самого. Все это время Никт просидел в темном углу часовни, невидимый для всех, даже для Скарлетт. Он смотрел и слушал, пока мог.
На кладбище смеркалось. Сайлес нашел Никта на вершине холма. Мальчик смотрел на город. Сайлес по своему обыкновению молча встал рядом.
– Она не виновата, – начал Никт. – Это я виноват! Теперь у нее неприятности.
– Куда ты ее водил? – спросил Сайлес.
– Внутрь холма, посмотреть на самую старую могилу. Там никого нет. Только какой-то Слир, похожий на змею, который любит всех пугать.
– Как интересно…
Они вместе спустились по холму и увидели, как запирают старую часовню. Родители со Скарлетт ушли в темноту.
– Мисс Борроуз научит тебя писать слитно, – сказал Сайлес.
– Ты уже прочитал “Кота в сапогах”?
– Да, – ответил Никт. – Тыщу лет назад. У тебя получится найти еще книг?
– Думаю, да.
– Я ее еще увижу?
– Девочку? Едва ли.
Сайлес ошибался. Три недели спустя, в один сумрачный день, Скарлетт появилась на кладбище в сопровождении родителей.
Те настояли, чтобы она оставалась на виду, а сами держались немного в стороне. Мать Скарлетт то и дело восклицала, до чего здесь мрачно, и как чудесно и замечательно, что вскоре они навсегда отсюда уедут.
Когда родители Скарлетт начали говорить между собой, Никт сказал:
– Привет.
– Привет, – тихо-тихо отозвалась Скарлетт.
– Я думал, мы больше не увидимся.
– Я им сказала, что не поеду, если они не сводят меня сюда в последний раз.
– Куда не поедешь?
– В Шотландию. Там есть университет, где папа будет преподавать физику частиц.
Они шли по дорожке вместе – маленькая девочка в ярко-оранжевой куртке и маленький мальчик в сером саване.
– Шотландия – это далеко?
– Да.
– А-а…
– Я надеялась, что застану тебя. Хотела попрощаться.
– Я всегда здесь.
– Но ты ведь не мертвый, правда. Никто Оуэнс?
– Конечно нет.
– Значит, ты не будешь жить здесь всю жизнь. Так? Когда-нибудь ты вырастешь, и тебе придется выйти отсюда в большой мир.
Он покачал головой.
– Там для меня опасно.
– Кто сказал?
– Все. Сайлес. Мои родители. Все говорят.
Скарлетт замолчала. Ее отец крикнул:
– Скарлетт! Дочка, пора! Мы сводили тебя на кладбище, как обещали. Теперь – домой.
Скарлетт повернулась к Никту.
– Ты храбрый. Ты самый храбрый из всех, кого я знаю. И ты мой друг. Мне все равно, даже если ты воображаемый.
И она убежала по дорожке обратно – к маме с папой и к большому миру.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
ПСЫ ГОСПОДНИ
а каждом кладбище найдется могила, облюбованная упырями. Побродите по старым дорожкам, и вы непременно ее увидите: всю в потеках, сколах и трещинах, заросшую чахлой травой и Сорняками. От надгробия веет холодом, имя покойника стерлось. Статуя – если она была – или без головы, или покрыта мхом и плесенью, отчего похожа на гриб. Если вам кажется, что могила пострадала от рук вандалов, это упырья дверь. Если при виде могилы вам хочется убежать подальше, это упырья дверь.
На кладбище Никта тоже была такая могила.
Она есть на каждом кладбище.
Сайлес уезжал.
Сначала, узнав об этом, Никт расстроился. Теперь он просто злился.
– Ну почему?!
– Я уже сказал. Мне нужно кое-что выяснить. Для этого нужно кое-куда поехать. Чтобы куда-то поехать, нужно уехать отсюда. Мы с тобой уже все обсудили.
– Неужели это такие важные дела? – Никт пытался понять своим шестилетним умом, что заставляет Сайлеса его бросить. Не получалось. – Это несправедливо!
Опекун невозмутимо ответил:
– Никто Оуэнс, справедливость здесь совершенно ни при чем Как есть, так есть.
Слова его Никта не убедили.
– Ты должен за мной присматривать. Ты сам говорил!
– Как твой опекун, я за тебя отвечаю. К счастью, эту ответственность готов нести не я один.
– А куда ты вообще едешь?
– Туда, куда нужно. Где я смогу узнать то, чего не узнаю здесь.
Никт фыркнул и ушел, пиная воображаемые камни, в северо-западную часть кладбища. Там разрослись настоящие джунгли, с которыми не могли справиться ни смотритель, ни местное Общество друзей кладбища. Никт разбудил целую семью покойных викторианских детей – все не дожили до десяти лет – и поиграл с ними в прятки. Все это время Никт убеждал себя, что Сайлес никуда не уедет, что все будет как раньше. Однако, когда он закончил играть и снова прибежал к старой часовне, его надежду развеяли сразу две новости.
Первая – саквояж. Никт сразу догадался, что он принадлежит Сайлесу – старый и очень красивый, черной кожи, с черной ручкой и латунными застежками. С таким саквояжем мог ходить викторианский врач или гробовщик, у которого с собой должны быть все инструменты, необходимые для его ремесла. Никт попытался заглянуть внутрь, но саквояж был заперт на замок. Попробовал поднять – нет, слишком тяжелый.
Это была первая новость.
Вторая сидела на скамейке у часовни.
– Никт, – сказал Сайлес, – это мисс Лупеску.
Наружность мисс Лупеску нельзя было назвать приятной: кислая мина, седые волосы (хотя сухощавое лицо казалось не таким уж старым), кривоватые зубы. Мисс Лупеску была в просторном макинтоше и мужском галстуке.
– Здравствуйте, мисс Лупеску, – сказал Никт.
Мисс Лупеску ничего не ответила, только втянула носом воздух. Потом сказала Сайлесу:
– Так. Значит, это он.
Она встала и обошла вокруг Никта, раздувая ноздри, словно обнюхивая его. Остановилась и сказала:
– Будешь являться ко мне утром и вечером. Я сняла комнату вон в том доме. – Она указала на еле видневшуюся над деревьями крышу. – Все время буду проводить на кладбище. Я приехала как историк, изучаю историю старых захоронений. Ты все понял, мальчик? Гата? [3]
– Никт. Я Никт, а не мальчик.
– Сокращенно от “Никто”. Глупое имя. Уменьшительно-ласкательное. Мне оно не нравится. Я буду называть тебя мальчиком А ты меня – мисс Лупеску.
Никт умоляюще посмотрел на Сайлеса, но не нашел в его лице сочувствия. Опекун поднял саквояж и сказал:
– Я отдаю тебя в хорошие руки. Не сомневаюсь, что вы с мисс Лупеску поладите.
– Не поладим! Она гадкая!
– Так говорить очень невежливо, – сказал Сайлес. – Полагаю, тебе следует извиниться. Ты согласен?
Никт был совсем не согласен, но Сайлес стоял перед ним с черным саквояжем и собирался уехать непонятно на сколько…
– Извините, мисс Лупеску.
Сначала она ничего не ответила, только опять повела носом Потом сказала:
– Мальчик, я приехала к тебе издалека. Надеюсь, ты того стоишь.
Поскольку обнять Сайлеса было бы немыслимо, Никт на прощанье протянул ему руку. Сайлес наклонился и осторожно пожал ее. Чумазая детская ручонка полностью скрылась в огромной бледной ладони.
Без труда подняв тяжелый саквояж, Сайлес ушел по дорожке к воротам кладбища.
– Сайлес уехал! – пожаловался Никт родителям.
– Приедет, малыш, – подбодрил его мистер Оуэнс, – куда ж он денется. Не переживай!
– Когда ты только родился, он пообещал, что если ему случится уехать, он найдет себе замену. Чтобы кто-то носил тебе еду, смотрел за тобой. Так и вышло, он нас не подвел, – добавила миссис Оуэнс.
Да, каждую ночь Сайлес приносил Никту продукты и оставлял в часовне. Однако Никт ходил к нему не только за едой, а, например, за советами – хладнокровными, мудрыми и всегда полезными. Сайлес знал больше, чем кладбищенские жители: благодаря еженощным вылазкам в большой мир он мог рассказать о том, что происходит сейчас, а не сотни лет назад. Невозмутимый и надежный, он был рядом каждую ночь, сколько Никт себя помнил. Поэтому у мальчика никак не укладывалось в голове, что часовня опустела.
Мисс Лупеску тоже считала своим долгом обеспечивать Пикту не только питание, но и воспитание. Впрочем, и питанием она не пренебрегала.
– Что это? – с ужасом спросил Никт.
– Хорошая еда, – ответила мисс Лупеску.
Они сидели в крипте часовни. Мисс Лупеску водрузила на стол два пластмассовых контейнера и сняла крышки. Указала на первый:
– Густой ячменно-свекольный суп. – Потом на второй. – Салат. Ты должен это съесть. Я сама для тебя приготовила.
Никт недоверчиво уставился на нее. Еда от Сайлеса обычно была в фабричной упаковке. Он покупал ее в ночных магазинах, где не задавали лишних вопросов. Еще никогда мальчику не приносили еду в пластмассовом контейнере.
– Пахнет гадко.
– Если не возьмешь в руку ложку, будет еще гаже. Остынет. А теперь ешь.
Голодный Никт взял пластмассовую ложку, окунул ее в бордовое варево и принялся есть. Суп был склизким и непривычным, но Никта все-таки не вывернуло.
– Теперь салат! – Мисс Лупеску сняла крышку со второго контейнера. Там оказались крупные кубики сырого лука, свеклы и помидора в густой уксусной заправке. Никт положил кусок свеклы в рот и начал жевать. Рот тут же наполнился слюной. Мальчик понял: если он это проглотит, его стошнит.
– Я не могу.
– Он полезный.
– Меня вырвет.
Они воззрились друг на друга – маленький мальчик со спутанной пепельной шевелюрой и строгая бледная дама с гладко зачесанными седыми волосами.
– Съешь еще кусок.
– Не могу.
– Будешь сидеть тут, пока не доешь.
Никт выбрал уксусно-вонючий ломтик помидора, разжевал и проглотил. Мисс Лупеску закрыла контейнеры и поставила их в хозяйственную сумку.
– Теперь уроки.
Стоял разгар лета, по-настоящему темнело не раньше полуночи. В теплых сумерках Никт – уроков в такое время у него не было – часами играл, исследовал уголки кладбища или забирался на деревья и ограды.
– Уроки? – переспросил он.
– Твой опекун хотел, чтобы я тебя учила.
– У меня есть учителя. Мисс Летиция Борроуз учит меня письму и чтению, мистер Пенниуорт преподает по собственной “Исчерпывающей образовательной методе для юных джентльменов, с приложением в пользу усопших”. Я хожу на географию и много еще куда. Мне не нужны новые уроки.
– Так ты все знаешь, мальчик?! Шесть лет, и уже всезнайка!
– Я так не говорил.
Мисс Лупеску скрестила руки на груди.
– Расскажи мне про упырей.
Никт попытался вспомнить все, что за эти годы услышал о них от Сайлеса.
– Лучше держаться от них подальше.
– И это все? Почему подальше? Откуда они берутся? Куда уходят? Почему нельзя стоять возле упырьей двери? А, мальчик?
Никт пожимал плечами и мотал головой.
– Перечисли все виды разумных существ. Начинай.
Никт задумался.
– Живые. Э-э… Мертвые. – Он помолчал. – И кошки!
– Мальчик, ты невежда, – заключила мисс Лупеску. – Это плохо, и ты доволен своим невежеством, что куда хуже. Повторяй за мной: есть живые и мертвые, дневной народ и ночной, упыри и туманные твари, горние охотники и псы господин. И те, кто ходит сам по себе.
– А вы кто? – спросил Никт.
– Я, – строго ответила она, – мисс Лупеску.
– А Сайлес?
– Сайлес – Он сам по себе.
Никт еле дотерпел до конца урока. Когда его учил Сайлес, было интересно, и Никт часто даже не замечал, что его чему-то учат. Мисс Лупеску вдалбливала ему знания в виде бесконечных перечней.
Никт изнывал в часовне, а снаружи его ждали летние сумерки под призрачной луной.
Когда урок закончился, мальчик убежал прочь в самом дурном расположении духа. Играть было не с кем. Лишь большая серая собака рыскала среди могил, но к нему не подходила, пряталась то за камни, то в тень.
Неделя шла, и лучше не становилось.
Мисс Лупеску все так же носила Никту свою стряпню: утопающие в жиру клецки, густой фиолетовый суп с комком сметаны, остывшим вареный картофель, холодные сардельки с кучей чеснока, крутые яйца в сером неаппетитном соусе. Никт старался есть как можно меньше, только чтобы не рассердить мисс Лупеску. Уроки продолжались: два дня она учила его только тому, как позвать на помощь на языках всего мира. И била по пальцам ручкой, если он запинался или забывал. На третий день мисс Лупеску бросала:
– По-французски!
– Au secours.
– Азбука Морзе!
– SOS. Три точки, три тире, еще три точки.
– На языке ночных мверзей!
– Что за ерунда… Я даже не помню, кто такие эти мверзи!
– Безволосые крылатые твари, летают низко и быстро. Б этот мир они не заглядывают, зато парят в алом небе над дорогой в Гульгейм, город упырей.
– Мне это никогда не пригодится!
Мисс Лупеску поджала губы сильнее, но сказала только:
– Ночные мверзи.
Никт издал в глубине горла звук, которому она его обучила – гортанный, похожий на орлиный клекот. Мисс Лупеску фыркнула:
– Сойдет.
“Когда же вернется Сайлес?!” – подумал Никт.
– Иногда по кладбищу ходит серая собака. С тех пор как вы приехали. Она ваша?
Мисс Лупеску поправила галстук.
– Нет.
– Урок закончен?
– На сегодня – да. Вот список, который ты прочтешь и выучишь до завтра.
Списки мисс Лупеску были написаны бледно-фиолетовыми чернилами на белой бумаге и странно пахли. Никт ушел с новым заданием на склон холма, сел и начал вчитываться, но никак не мог сосредоточиться. В конце концов он свернул лист и придавил камнем.
Этой ночью никто не хотел с ним играть! Не с кем было поболтать, побегать, полазить по деревьям под огромной летней луной.
Никт пошел в гробницу Оуэнсов, чтобы найти сочувствие у родителей. Однако миссис Оуэнс и слышать не хотела о том, какая плохая мисс Лупеску: ведь ее выбрал Сайлес. Мистер Оуэнс – что еще хуже – просто пожал плечами и завел рассказ о том, что в детстве работал подмастерьем у краснодеревщика и был бы рад обучаться всем тем премудростям, какие преподают Никту.
– А тебе не пора за уроки? – спросила миссис Оуэнс Никт молча сжал кулаки и, громко топая, вышел.
Он брел по кладбищу, пиная булыжники, и размышлял о том, как все его не любят, не ценят и как это несправедливо. Вдруг он заметил серую собаку. Никт позвал ее – может, прибежит и поиграет с ним? – но та держалась поодаль. Мальчик с досады запустил в нее комом земли. Тот разбился о ближайшее надгробие и засыпал могилу грязью. Большая собака с упреком посмотрела на Никта, попятилась в тень и пропала.
Мальчик спустился по юго-западному склону, чтобы вид старой часовни не напоминал о Сайлесе, и задержался у могилы, которая выглядела как раз под стать его настроению. Над ней черным когтем торчал дуб, в который когда-то попала молния. Надгробие было все в потеках и трещинах, а сверху красовался безголовый ангел, похожий на огромный уродливый трутовик.
Никт присел на траву. Ему было очень жалко себя и обидно. Он закрыл глаза, свернулся калачиком и забылся тяжелым сном.
Вверх по улице бежали герцог Вестминстерский, достопочтенный Арчибальд Фицхью и епископ Бата и Уэллса – неслись все дальше и дальше, тощие и жилистые, кожа да кости в лохмотьях. Юрко скакали из тени в тень, то рысью, то галопом, по-лягушачьи врастопырку прыгали через мусорные баки, проворно прятались от света фонарей за заборами.
На вид они были почти как люди, только ростом поменьше, будто хорошенько провялились на солнце, и вполголоса приговаривали:
– …Ежели ваша светлость имеет хоть малейшее понятие, к каким чертям нас занесло, пусть соблаговолит ответить. Если же нет, пусть заткнет свое поганое хлебало!
– Ваше преосвященство, я всего лишь сказал, что чую где-то рядом кладбище, носом чую…
– Б таком случае, ваша светлость, я бы тоже его учуял, ведь нюх у меня лучше вашего!..
Перекидываясь такими словечками, они рыскали по пригородным садам В один сад спускаться не стали (“Тс-с-с! – прошипел достопочтенный Арчибальд Фицхью. – С-собаки!”), а пробежали поверху, по стене, словно крысы размером с ребенка.
Шмыг – главная улица, шнырь – дорога на холм Кладбищенская ограда. Они вскарабкались на нее, как белки, и принюхались.
– Ос-сторожно, с-собака! – просвистел герцог Вестминстерский.
– Где-где? Ну уж… Пахнет не псиной, – возразил епископ Бата и Уэллса.
– Кое-кто даже кладбище не унюхал, – заметил достопочтенный Арчибальд Фицхью. – А? Собака, собака!
Троица спрыгнула на землю и побежала по кладбищу, отталкиваясь и ногами, и руками, к упырьей двери под обугленным дубом.
И застыла.