Из-за спины верзилы показалась физиономия Болджера. Он пристально оглядел комнату.
– Прячется. – сказал Болджер, вперив взгляд прямо туда, где стоял Никт. – Хватит прятаться! Я тебя вижу. – громко заявил он. – Вылезай!
Мужчины зашли в кладовку. Никт замер между ними, думая только об уроках мистера Пенниуорта. Он не двигался и изо всех сил старался, чтобы его не заметили.
– Ты пожалеешь, что не вылез, когда я звал! – сказал Болджер и прикрыл дверь. – Ладно. – обратился он к Тому Гастингсу. – стой в дверях, чтоб он не выскочил.
Антиквар начал обходить комнату и заглядывать за все предметы. Неуклюже нагнулся под стол. Прошел мимо Никта и открыл шкаф.
– Ага, попался! – крикнул Болджер. – Вылезай!
Лиза хихикнула.
– Кто это? – завертел головой Том Гастингс.
– Я ничего не слышал. – ответил Эбинизер Болджер.
Лиза снова хихикнула. Потом собрала губы в трубочку и издала звук: свист, который перешел в далекий вой ветра. Лампочки в комнате замигали, загудели и погасли.
– Чертовы пробки! – сказал Эбинизер Болджер. – Пошли! Только время тратим.
В замке щелкнул ключ, и Лиза с Никтом снова остались одни.
– Сбежал он. Никт слышал через дверь голос Эбинизера Болджера. – В этой комнате негде спрятаться. Мы бы его увидели.
– Человеку по имени Джек это не понравится.
– А кто ему скажет?
Пауза.
– Так. Том Гастингс. Куда делась брошь?
– М-м… Эта, что ли? На. Я ее придержал, чтоб не потерялась.
– Чтоб не потерялась? Придержал в своем кармане? Неплохо придумал! А по-моему, ты просто хотел с нею смыться. По-моему, ты хотел забрать мою брошку себе!
– Твою брошку, Эбинизер?! Твою?! Ты хотел сказать нашу!
– Нашу?! Вот еще! Что-то я не припомню, чтобы ты был рядом, когда я забирал ее у мальчишки.
– Того самого, которого ты упустил и не отдал Джеку? Представляешь, что он с тобой сделает, когда узнает, что мальчик был у тебя в руках и ты его упустил?
– Вряд ли это тот, кто ему нужен. На свете полно мальчиков. Какова вероятность, что это был тот самый? Прошмыгнул через черный ход, как только я отвернулся, точно говорю! – И Эбинизер добавил тонким вкрадчивым голоском: – А о человеке по имени Джек ты не волнуйся. Том Гастингс. Я уверен, что это был не тот мальчик. Стар я стал, воображаю всякую чушь. Кстати, терновый джин мы почти прикончили. Не хочешь хорошего скотча? У меня в кладовке есть, погоди маленько.
Дверь кладовки открылась, и вошел Эбинизер с тростью и фонариком. Его лицо казалось еще кислее обычного.
– Если ты еще тут, – пробормотал он, – даже не пытайся смыться. Я вызвал полицию, вот что. – Он порылся в ящике стола, извлек оттуда недопитую бутылку виски и крошечный черный пузырек. Вылил из пузырька несколько капель в бутылку и сунул в карман. – Моя брошь, моя. – прошептал он, а вслух гаркнул: – Том, я иду!
Эбинизер напоследок окинул темную комнату сердитым взглядом, не замечая Никта, и вышел, держа виски перед собой. Дверь он запер.
– Вот. – послышался его голос из-за двери. – Давай сюда стакан! Ну, капельку доброго виски, чтоб цвело и пахло. Скажешь, когда хватит.
Молчание.
– Дешевое пойло! А ты чего не пьешь?
– Да мне терновка все нутро прожгла. А ну… Том! Что ты сделал с моей брошкой?
– Опять твоей? Э-э… ты что… ты меня опоил, червяк поганый!
– Ну и что? Я по твоей роже сразу понял, что ты задумал. Том Гастингс Ворюга!
Крики, грохот, тарарам, словно кто-то переворачивает шкафы и столы…
А потом – тишина.
Лиза прошептала:
– Теперь живо! Надо выбираться отсюда.
– Дверь заперта! – Никт оглянулся на нее. – Ты не поможешь?
– Я? У меня нет таких чар, малый, чтобы вытащить тебя из-под замка.
Никт наклонился и посмотрел в скважину. Ничего не было видно: в замке торчал ключ. Никт задумался, а потом улыбнулся. Эта мимолетная улыбка осветила его лицо, как вспышка лампочки. Он достал из коробки с бумагой для упаковки мятый лист газеты, кое-как расправил его и просунул под дверь, так что по эту сторону остался только уголок.
– Что за забава? – нетерпеливо спросила Лиза.
– Мне нужно что-нибудь вроде карандаша. Только тоньше… А, вот!
Он взял со стола тонкую кисточку, засунул ее концом в скважину, повертел и немного надавил.
С приглушенным звяканьем ключ выпал из замка на бумагу. Никт втащил газету обратно – с ключом.
Лиза восхищенно рассмеялась.
– Ну ты пройдоха! Умно!
Никт вставил ключ в замок, повернул и открыл дверь. На полу тесной лавки валялись двое. Грохот был неспроста: они лежали на разбитых настенных часах и обломках стульев, щуплый Эбинизер Болджер под громадной тушей Гастингса. Оба не шевелились.
– Они мертвые? – спросил Никт.
– Как же, надейся!
Рядом валялась блестящая серебряная брошь. Чудище сжимало в когтях алый камень с красно-оранжевыми разводами, а змееподобные морды смотрели с алчным торжеством.
Никт сунул брошь в карман, к тяжелому пресс-папье, кисточке и банке с краской.
– Это тоже возьми. – сказала Лиза.
Никт посмотрел на карточку с черными краями, где было написано От руки: “Джек”. Ему стало не по себе, будто нахлынули какие-то старые воспоминания о пережитой опасности.
– Мне она не нужна.
– Нельзя ее тут оставлять. Они замыслили худое против тебя.
– Мне она не нужна. Она плохая. Сожгу.
– Нет! – ахнула Лиза. – Ни за что. Не смей!
– Тогда отдам Сайлесу. – решил Никт, положил карточку в конверт, чтобы больше к ней не прикасаться, а конверт опустил в нагрудный карман старой куртки.
За двести миль от этого места человек по имени Джек проснулся и принюхался. Потом сошел по лестнице вниз.
– Что стряслось? – спросила бабушка, помешивая на плите варево в большом чугунном котле. – Чего всполошился?
– Не знаю… Что-то случилось. Что-то… любопытное. – Он облизнулся. – Вкусно пахнет! Очень вкусно.
Блеснула молния, высветив камни мостовой.
Никт бежал под дождем через Старый город по направлению к кладбищу. Пока он сидел в кладовке, серый день потемнел. Когда под фонарями мелькнула знакомая тень, Никт ничуть не удивился. Черное бархатное шуршание сложилось в фигуру.
Сайлес встал перед ним, скрестив руки. Потом нетерпеливо шагнул вперед.
– Ну?
– Прости меня, Сайлес.
– Я глубоко разочарован. – Сайлес покачал головой. – Я ищу тебя с тех пор, как проснулся. Ты весь пропах неприятностями. Знаешь ведь, что тебе запрещено выходить в мир живых.
– Знаю. Прости…
По лицу мальчика, словно слезы, текли капли дождя.
– Сначала отнесу тебя туда, где безопасно. – Сайлес набросил на него свой плащ, и у Никта земля ушла из-под ног.
– Сайлес… – начал Никт.
Тот молчал.
– Я немножко испугался. Но я знал, что ты придешь и выручишь меня, если будет совсем плохо. И еще со мной была Лиза. Она мне очень помогла.
– Лиза? – Голос Сайлеса прозвучал резко.
– Ведьма. С земли горшечника.
– Помогла тебе, говоришь?
– Да. Особенно блекнуть. Кажется, я научился. Сайлес хмыкнул.
– Что ж, расскажешь всё дома.
Никт молчал, пока они не опустились на землю перед часовней. Они вошли в пустое здание. Ливень тем временем усилился, и лужи вздулись пузырями.
Никт достал конверт с карточкой.
– Э-э… Я подумал, что нужно отдать это тебе. Ну, вообще-то, так Лиза велела.
Сайлес посмотрел на конверт. Потом открыл его, достал карточку с черными краями. Перевернул, прочитал памятку Эбинизера Болджера о том, как использовать карточку.
– Расскажи мне всё по порядку.
Никт рассказал, что запомнил. Выслушав его, Сайлес медленно и задумчиво покачал головой.
– Я влип, да? – спросил Никт.
– Никто Оуэнс, ты действительно… влип. Однако, полагаю, твои родители сами выберут, какое дисциплинарное воздействие в данном случае необходимо. А пока нужно избавиться от этого предмета.
Карточка с черными краями исчезла в складках бархатного плаща, а потом исчез и сам Сайлес.
Никт натянул куртку на голову и пробрался по скользким дорожкам на вершину холма, к мавзолею Фробишеров. Он отодвинул гроб Эфраима Петтифера и спустился на самое дно лаза.
Мальчик положил брошь рядом с кубком и ножом.
– Вот. – сказал он. – Ее даже почистили. Совсем как новенькая.
– ВСЁ ВОЗВРАЩАЕТСЯ. – удовлетворенно прошипел Слир голосом, похожим на завитки дыма. – ВСЕГДА ВОЗВРАЩАЕТСЯ.
Долгая это была ночь… Никт сонно миновал крошечную гробницу некоей мисс с удивительным именем Картбланш Паразитт (“Что потратила – пропало, что дала другим – осталось. Прохожий, будь милосерден!”), место упокоения Гаррисона Бествуда, пекаря сего прихода, и его жен Мэрион и Джоан. Мистер и миссис Оуэнс умерли за несколько веков до того, как телесные наказания детей объявили вредными, и, к сожалению, в ту ночь мистер Оуэнс сделал то, что считал своим долгом. Теперь ягодицы Никта ужасно болели. Правда, видеть встревоженное лицо миссис Оуэнс ему было куда больнее.
Он добрался до ограды и протиснулся между железными прутьями на землю горшечника.
– Эй! – крикнул он. Ответа не было, даже тени не мелькнуло в боярышнике. – Надеюсь, тебя из-за меня никто не ругал.
Молчание.
Никт уже вернул джинсы в сарай садовника – в саване было удобнее. – но куртку оставил ради карманов. Из сарая он принес маленькую косу, вооружившись которой, атаковал заросли крапивы. Он резал их и кромсал, листья летели во все стороны, пока на земле не осталась лишь колючая щетина.
Мальчик вынул из кармана массивное пресс-папье, переливающееся яркими цветами, баночку краски и кисточку. Окунул кисть в коричневую краску и аккуратно вывел:
Э.Х. и ниже:
Мы всё помним Пора было спать, да и домой опаздывать не стоило.
Он поставил пресс-папье на бывшие заросли, туда, где, по его прикидкам, должна быть голова Лизы. Окинул свою работу взглядом, отвернулся, пролез через ограду и уже решительнее зашагал вверх по склону.
– Неплохо. – донесся с неосвященной земли звонкий голосок. – Очень даже неплохо!
Никт обернулся, но никого не увидел.
ГЛАВА ПЯТАЯ
ДАНС-МАКАБР
икт был уверен: что-то происходит. Это ощущалось в хрустком зимнем воздухе, в звездах, в ветре, в темноте. В том, как краткие дни сменялись долгими ночами.
Миссис Оуэнс вытолкала мальчика из тесной гробницы.
– Поди погуляй! У меня и без тебя хлопот уйма!
Никт воззрился на мать:
– Но там же холодно!
– Понятное дело, зима на дворе!.. Теперь, – сказала она скорее себе, чем Никту, – ботинки. А гляньте только на это платье: юбку давно пора подрубить! И паутина… вокруг сплошная паутина, боже ты мой… Поди на улицу! – Это снова Никту. – Не путайся под ногами.
И она пропела себе под нос две строчки из песни, которую Никт слышал впервые:
– К нам, бедняк и богатей, пляшем, пляшем макабрей!
– Это откуда? – полюбопытствовал Никт, но тут же раскаялся: миссис Оуэнс потемнела, как грозовая туча. Мальчик поспешил уйти, пока ее неудовольствие не выразилось еще ярче.
На кладбище действительно было холодно. Холодно и темно, только в небе мерцали звезды. Никт вышел на заплетенную плющом Египетскую аллею. Там стояла матушка Хоррор и, сощурившись, смотрела на листья.
– Ну-ка, парень, присмотрись. У тебя глаза получше будут. Цветы видишь?
– Цветы? Зимой?
– Нечего мне рожи корчить! Всем цветам свое время. Почки набухают, распускаются и вянут. Всему свое время… – Она поплотнее закуталась в салоп. – Час труда и час затей, час для пляски макабрей. Верно, юноша?
– Не знаю. – ответил Никт. – А что такое макабрей?
Но матушка Хоррор уже скрылась в зарослях плюща.
– Странные дела… – вслух произнес Никт и решил зайти в мавзолей семейства Бартлби, чтобы согреться и поболтать. К сожалению, у представителей всех семи поколений (от самого старшего, который умер в 1831 году, до самого юного, похороненного в 1690-м), этой ночью не нашлось для Никта времени. Они занимались генеральной уборкой.
Фортинбрас Бартлби, скончавшийся в десять лет (от костоеды – несколько лет Никт думал, что Фортинбраса вместе с костями слопало какое-то чудище, и был очень разочарован, когда узнал, что это такая болезнь), извинился:
– Нам нынче не до игр, мистер Никт! Скоро будет завтра. Такое разве часто бывает?
– Каждую ночь, – ответил Никт, – Завтра приходит каждую ночь.
– Но такое завтра бывает редко, – возразил Фортинбрас. – Реже, чем раз в год, чаще, чем раз в вечность.
– Завтра не ночь Гая Фокса. И не Хэллоуин. Не Рождество и не Новый год.
Пухлое веснушчатое лицо Фортинбраса светилось радостью.
– Ни то, ни другое, ни третье, ни четвертое! Эта ночь не похожа на остальные.
– Как она называется – Что будет завтра?
– Завтра будет лучшая ночь на свете!
Никт уже думал, что Фортинбрас все ему расскажет, но того подозвала бабушка, Луиза Бартлби (на вид лет двадцати), и что-то шепнула ему на ухо.
– Да ладно! – сказал Фортинбрас, а потом повернулся к Никту. – Извини, мне пора за уборку! – Он взял тряпку и принялся выбивать пыль из собственного гроба. – Ла-ла-ла-бум! – запел он. – Ла-ла-ла-бум! – И с каждым “бум” сильно замахивался тряпкой. – Будешь петь с нами?
– Что петь?
– Потом, потом. – ответил Фортинбрас. – Завтра!
– Все потом. – сказала бабушка Луиза (она умерла родами, произведя на свет близнецов). – Займись своими делами. – И пропела приятным и чистым голосом: – Мимо окон и дверей мы пропляшем макабрей…
Никт спустился к полуразрушенной небольшой часовне и проскользнул сквозь каменный пол в крипту. Там он сел и стал ждать Сайлеса. Было зябко, но это Никта не очень заботило: на кладбище он был своим, а мертвым холод нипочем.
Опекун вернулся под утро с большим полиэтиленовым пакетом.
– Что там?
– Одежда для тебя. Примерь. – Сайлес достал серый свитер – цвета Никтова савана. – джинсы, трусы с майкой и светло-зеленые кеды.
– Зачем?
– Ты хочешь спросить, зачем нужна одежда помимо того, чтобы прикрывать тело? Что ж, во-первых, я считаю, что ты достаточно вырос – сколько тебе, десять? – И должен теперь одеваться, как живые. Рано или поздно тебе придется носить нормальную одежду, так почему бы не привыкнуть заранее – Кроме того, эта одежда может сыграть роль камуфляжа.
– Что такое камуфляж?
– Это когда одна вещь так похожа на другую, что люди смотрят и не понимают, на что смотрят.
– А-а, понял!.. Вроде.
Никт оделся. Со шнурками возникло некоторое затруднение, и Сайлес научил мальчика их завязывать. У Никта получилось не сразу, и ему пришлось перешнуровывать кеды несколько раз, пока Сайлес не остался доволен.
Наконец Никт набрался смелости и спросил:
– Сайлес, а что такое макабрей?
Сайлес приподнял брови и склонил голову набок.
– Откуда ты знаешь это слово?
– Все кладбище о нем говорит. Кажется, это то, что будет завтра ночью. Так что такое макабрей?
– Это танец. Данс-макабр.
– Пляшем, пляшем макабрей. – вспомнил Никт. – А ты его танцевал? Какой он?
Опекун обратил к нему глаза, темные, как омуты.
– Не знаю. Мне многое известно, Никт, потому что я провел немало ночей в этом мире. Однако я не знаю, что значит танцевать макабрей. Для этого нужно быть или живым, или мертвым – а я ни то, ни другое.
Никт вздрогнул. Ему захотелось обнять опекуна, прошептать, что он его никогда не бросит, но обнять Сайлеса казалось не проще, чем поймать лунный луч, – не потому, что опекун бестелесный, а потому, что это было бы неправильно. Есть те, кого можно обнимать. – Сайлеса нельзя.
Опекун задумчиво осмотрел Никта в новой одежде.
– Сойдет. Теперь по тебе не скажешь, что ты всю жизнь прожил на кладбище.
Никт гордо улыбнулся. Потом улыбка исчезла, и он посерьезнел.
– А ты ведь будешь здесь всегда, Сайлес, правда? И я не уйду отсюда, если сам не захочу?
– Всему свое время. – сказал Сайлес и промолчал весь остаток ночи.
Назавтра Никт проснулся рано. Высоко в свинцовом небе еще блестело серебряной монетой солнце. Зимой легко было проспать весь дневной свет, прожить три месяца как одну долгую ночь. Поэтому каждый раз перед сном Никт обещал себе, что встанет пораньше и выйдет на улицу.