Третьей сестрой, обслуживавшей западный сектор, была Ма-Да-Лью-801. Она “ненавидела” Юну-939 за дружбу с новенькой. Она вообще была злобной. О выходке Юны она не донесла, но я успела уловить выражение коварства на ее лице. Я умоляла свою подругу быть осторожнее, но ей было все равно.
Насколько мне известно, фабрикантки испытывают затруднения при составлении оригинального предложения из пяти слов. Как могла Юна – или вы, это то же самое – обрести такое вербальное проворство в столь герметичном мире, даже при растущем “ай-кью”? [156]
Возносящаяся фабриканта с такой же жадностью поглощает язык, как сухая почва впитывает воду, и это несмотря на все амнезиды. Во время своего вознесения я часто бывала потрясена, когда с моих собственных уст слетали новые, неведомые мне слова, подобранные от клиентов, Смотрителя Ли и самого Папы Сонга. Учтите, Архивист: Юна не была обычной прислугой, а ресторация не является таким уж герметичным миром: в каждой тюрьме есть узники и стены. Узники – капиллярные сосуды, которые сосут влагу из стен.
Более метафизический вопрос: в те прежние дни вы были счастливы?
Вы имеете в виду, до вознесения? Если под счастьем вы подразумеваете отсутствие несчастья, то я и все фабрикантки являются самым счастливым общественным слоем в корпократии, как на том и настаивают геномисты. Однако если счастье означает преодоление несчастья, или чувство осмысленности жизни, или осуществление человеческой воли к власти, то, безусловно, из всех рабов Ни-Со-Копроса мы самые жалкие. Я могу вынести нудную и тяжелую работу, но удовольствия она мне доставляет не больше, чем вам.
“Рабов”, говорите? Даже дети-потребители знают, что самое слово “раб” уничтожено во всем Ни-Со-Копросе!
Корпократия построена на рабстве, вне зависимости от того, санкционировано это слово или нет. Архивист, я не хочу вас обидеть, но ваша молодость – она обеспечена таблетками свежести или подлинна? Я в недоумении. Почему мое дело было поручено такому, по всей видимости, неопытному корпократу?
Никаких обид, Сонми. Я сама беспринципность – и притом беспринципность, не омоложенная таблетками свежести, нет, мне еще не исполнилось и тридцати. Чиновные министерства Единодушия настаивали, что вы, будучи еретичкой, не можете предложить архивам корпократии ничего, кроме подстрекательств и кощунств. Но вот геномисты, для которых, как вам известно, вы являетесь чашей Грааля, нажали на рычаги в Чучхе, чтобы воспользоваться Правилом 54.iii – правом на архивацию – вопреки желаниям Единодушия, но они не учли, что старшие архивисты наблюдали за вашим процессом и нашли ваше дело чересчур опасным, чтобы подвергать риску свои репутации – и пенсии, – связываясь с ним. Я, с другой стороны, нахожусь всего лишь в восьмом слое своего невлиятельного министерства, но когда подал прошение, чтобы оризонировать ваши показания, то и глазом моргнуть не успел, как мне было дано одобрение. Друзья сказали мне, что я спятил. Ваш исповедник вам исповедовался.
Стало быть, вся ваша карьера будет зависеть от этого интервью?
…По сути, да.
После такой непомерной двуличности, что довелось наблюдать у тех, кто допрашивал меня прежде, ваша откровенность очень радует.
Двуличный архивист, на мой взгляд, не принес бы большой пользы будущим историкам. Не могли бы вы рассказать мне кое-что еще о Смотрителе Ли? Он играл большую роль в вашей жизни у Папы Сонга, а на суде его дневник обернулся тяжким свидетельством против вас. Какого рода смотрителем он был?
Бедняга Ли был человеком корпократии, до мозга костей, но он давно пережил ту пору, когда смотрителей продвигают к власти. Подобно многим из чистокровных этой умирающей корпократии, он упорствовал в вере, что усердной работы и безупречной репутации достаточно, чтобы достичь высокого положения, поэтому многие ночи он проводил в своем кабинете на обеденном этаже, желая произвести впечатление на корпоративную иерархию. В итоге: заплечных дел мастер для своих фабриканток, подхалим для своего верхнего слоя – и угодник для всех, кто наставлял ему рога. Он, видите ли, надеялся, что они вытащат его из мрака по мере того, как сами будут продвигаться из слоя в слой.
Наставлял ему рога? Так вы сказали?
Да. Смотрителя Ли следует рассматривать неотрывно от его жены. Миссис Ли продала свою детскую квоту в самом начале их брака, сделала хитроумные вложения и использовала своего мужа в качестве долларового вымени. Согласно сплетне, ходившей среди его пособников, большую часть жалованья нашего Смотрителя она тратила на лицеправов, на пластические преобразования. Разумеется, в свои семьдесят с лишним она могла сойти за тридцатилетнюю. Время от времени миссис Ли наведывалась на обеденный этаж устроить смотр самым свежим мужчинам-Пособникам, добавляет сплетня. Любой, кто пренебрег бы ее заигрываниями, мог ожидать назначения в самую мрачную тьмутаракань, в унылейшую Маньчжурию. Но почему она никогда не использовала своего явного корпократического влияния для продвижения Смотрителя Ли по службе – это тайна, до разрешения которой мне теперь не суждено дожить.
Но почему Смотритель Ли терпел это… бесконечное унижение?
Во-первых, его жена источала очарование на корпоративных вечеринках, возмещая отсутствие такового у Смотрителя. Во-вторых, никто из членов правления никогда не разводился. В-третьих, ему не оставалось ничего другого.
Не согласитесь ли вы, что дурная слава Юны-939 должна была жесточайшим образом угрожать “безупречной репутации” Смотрителя?
Безусловно. Прислуга обеденного зала, ведущая себя как чистокровная, означает неприятности; неприятности означают вину; вина требует козла отпущения. Когда Смотритель Ли заметил отклонения Юны от Катехизиса, он решил обойтись без такого приема, как лишение звездочки, и потребовал от корпоративного медика обследовать ее на предмет переориентации. Эта тактическая ошибка объясняет тусклую карьеру Смотрителя. Юна-939 изобразила полное соответствие своему геному, и навещавший ее медик дал ей благоприятный отзыв. Он всего лишь предписал добавлять ей в Мыло по пять миллиграммов амнезидов. Поэтому Смотритель Ли не мог наложить на Юну дисциплинарного взыскания без того, чтобы это не вызвало критики со стороны старшего корпоративного медика.
Когда Юна-939 впервые попыталась заставить вас соучаствовать в ее преступлениях?
Думаю, впервые это было, когда в один из вялотекущих часов в кассе она объясняла мне вновь найденное слово, “тайна”. Мысль о владении информацией, которой никто другой, даже Папа Сонг, не владеет, была выше моего понимания, так что, когда мы улеглись на свои койки, моя сестра по кассе обещала показать мне то, чего не могла объяснить.
В следующий раз я пробудилась не от желтого сигнала подъема, но из-за того, что меня в почти полной темноте расталкивала Юна. Наши сестры были погружены в сон, они лежали совершенно неподвижно, если не считать едва заметных спазмов. Юна, словно Смотритель, приказала мне следовать за ней. Я противилась, мне было страшно. Она велела мне не бояться – мол, она хочет показать мне, что значит тайна, – и повела меня в купол. Непривычная тишина, царившая в нем, испугала меня еще больше: любимые красные и желтые цвета в комендантский час были жуткими, серыми и коричневыми. Постамент Папы Сонга выглядел совершенно безжизненным. Из кабинета Смотрителя Ли сквозь приоткрытую дверь просачивалась тонкая полоска света. Юна толчком распахнула ее, и вот тогда-то я узнала, что каждая тайна заключает в себе ужас ее раскрытия.
Наш Смотритель сидел за столом, грузно уронив на него голову. Слюна, стекая по подбородку, склеивала его с выключенным сони, веки подрагивали, а в глотке метался булькающий звук. Каждую десятую ночь, сказала мне Юна, он имеет обыкновение принимать Мыло и спать ночь напролет, до самого желтого подъема. Как вы знаете, Мыло воздействует на чистокровных сильнее, чем на нас, и в доказательство этого моя сестра пнула его безответное тело. Ужас, испытанный мной при таком кощунстве, Юна нашла всего лишь забавным.
– Делай с ним все, что пожелаешь, – так, помнится, она мне сказала – Он прожил среди фабриканток так долго, что стал почти таким же, как мы.
Потом она сказала, что покажет мне еще большую тайну. Юна выдвинула ящик стола Ли, извлекла оттуда крошечный серебристый ключ и повела меня в северный квартал купола. Между лифтом и самым северным гигиенером она велела мне обследовать стену. Я ничего не увидела.
– Смотри снова, – настаивала она, – смотри как следует.
На этот раз я заметила пятнышко и крохотную щелку. Пятнышко оказалось замочной скважиной. Юна дала мне ключ, я его вставила, и щелка превратилась в четырехугольник: перед нами распахнулась дверь. Пыльная тьма не давала никакого намека на то, что в ней кроется. Юна взяла меня за руку; я колебалась. Если хождение по обеденному этажу во время комчаса не было проступком, влекущим за собой лишение звездочки, то вхождение в незнакомые двери таковым, разумеется, являлось. Но воля моей сестры была сильнее моей. Она потянула меня внутрь, закрыла за нами дверь и шепнула:
– Теперь, дорогая сестра Сонми, ты внутри тайны.
В темноте скользнуло белое лезвие: чудесный движущийся нож, который придавал форму душной пустоте. Я различила узкую кладовку, забитую стульями, пластиковыми растениями, куртками, веерами, шляпами, выгоревшим солнцем, множеством зонтов; увидела лицо Юны, свои руки. Сердце мое часто билось.
– Что это за нож? – спросила я.
– Всего лишь свет, фонарь, – ответила Юна.
Я спросила:
– А что, свет живой?
Юна ответила:
– Свет и есть жизнь.
Какой-то клиент оставил фонарь на сиденье, объяснила она, но Юна не отдала его нашему пособнику, а спрятала здесь. Это признание поразило меня сильнее всего.
Почему же?
Третий Катехизис учит нас, что обладать чем-либо, даже мыслями, означает для прислуг отрицание любви Папы Сонга, выраженной в Его Инвестиции. Я подумала – соблюдает ли еще Юна-939 хоть какой-либо Катехизис? Но опасения, пусть и самые мрачные, вскоре были отодвинуты на задний план сокровищами, что показала мне Юна: то была коробка с непарными сережками, браслетами и бусами. Она водрузила себе на голову тиару с изумрудами, обвила мне шею нитью жемчужин, похожих на ягодки голубики. Исключительное чувство облачения в вещи чистокровных возобладало над моим страхом быть обнаруженной. Я спросила у Юны, как она обнаружила эту потайную комнату.
– Это все любопытство, – ответила она.
Этого слова я не знала.
– Что такое любопытство? Фонарь или ключ?
– И то и другое.
А потом она показала мне самое замечательное из своих сокровищ.
– Здесь, – с благоговением сказала она, – показан мир снаружи – такой, какой он есть.
Это была книга, книга с картинками.
В наши дни таких немного.
В самом деле. Юна по ошибке приняла ее за поломанный сони, ведь картинки не двигались, потому-то, решила она, ее владелец от нее и отказался.
А что, Юна и читать умела, как чистокровная? Так же хорошо, как говорила?
Я задала ей тот же вопрос; она с горечью сказала, что нет. Но мы разглядывали картинки. На одной из них изображалась освещенная свечами зала, полная чистокровных, одетых в великолепные платья и мерцающие костюмы. Я была зачарована.
В той книге было много картинок. Вы должны представить себе, с каким священным ужасом смотрели мы на смуглую прислугу, ухаживающую за тремя уродливыми сестрами; на белую ведьму, осыпающую себя звездами и превращающуюся в даму, похожую на миссис Ли; на статного чистокровного, саблей расчищающего себе путь через лес; на семерых оцепенелых фабрикантов, идущих вослед сияющей деве с причудливыми ножами в руках; на дом, выстроенный из леденцов; на морского конька, расчесывающего волосы русалке. На замки, зеркала, драконов. Конечно, большинство из этих предметов мы тогда не могли идентифицировать. Не забывайте, я, будучи прислугой, не знала всех этих слов, как и большинство других, которые использую в этом свидетельстве. Юна сказала мне, что РекЛ и 3-мерка показывают нам лишь тусклый отблеск мира по ту сторону лифта: его подлинное воплощение содержит в себе чудеса, превосходящие даже Экзальтацию.
Столь многие странности, увиденные в течение одного лишь комчаса, вскружили мне голову, отравили разум. Сестра посветила фонарем на ролекс и сказала, что мы должны вернуться в койки до сигнала подъема, но обещала взять меня внутрь своей тайны в следующий раз.
И сколько же было этих “следующих разов”?
Около десяти или пятнадцати. Когда Юна будила меня и приглашала в свою потайную комнату, я давала себе слово, что иду туда в последний раз. И всякий раз была очарована новыми чудесами. Ближе к зиме Юна-939 стала напоминать себя прежнюю, оживленную, только во время наших визитов в тайную комнату. Перелистывая свою книгу с картинками внешнего мира, она озвучивала сомнения, которые поколебали даже мою собственную любовь к Папе Сонгу и безграничную веру в корпократию.
В каком же виде выражались эти сомнения?
Как мог Папа Сонг одновременно стоять на Своем Постаменте в Раздаточной Чхонмё-Плаза и прогуливаться по пляжам Экзальтации вместе с нашими сестрами, получившими Души? Почему фабриканты рождались в долг, но чистокровные нет? Кто решил, что Инвестиция Папы Сонга должна искупаться двенадцать лет? Почему не одиннадцать? Не шесть? Не один?
И как же вы воспринимали столь кощунственную гордыню?
Я умоляла Юну все это прекратить или, по крайней мере, притворяться нормальной в ресторации: понимаете ли, в те дни я была хорошо ориентированной прислугой, а не злодейкой, не угрозой цивилизации, как теперь. Более того, я боялась лишиться звездочек из-за неспособности донести на Юну Смотрителю Ли. Видите ли, сомневаться так, как она, значило обвинять Папу Сонга в чудовищном обмане. Юна призналась мне в том, что она сделала как раз в ночь, когда чуть позже показала мне свою тайну. Она встала перед Его Постаментом и произнесла: “Лжец”. Просто чтобы посмотреть, что вслед за этим случится.
– И ничего не случилось, – сказала Юна, – решительно ничего. Так что вот думаю: присутствует ли там вообще наш Логоман?
Я читала Катехизисы усерднее, чем когда-либо; молила Папу Сонга исцелить мою подругу. Все тщетно: ее отклонения не уменьшались, но с каждым днем становились все более вопиющими. Вскоре даже Смотрителю Ли следовало бы задуматься о решительных действиях. Вытирая столы, Юна открыто смотрела РекЛ. Наши сестры чувствовали, что она совершает проступки, и избегали ее. Однажды ночью Юна сказала мне, что хочет покинуть обеденный этаж и никогда туда не возвращаться. Она сказала, что мне тоже надо уйти, поскольку чистокровные заставляют фабриканток работать в куполах, чтобы самим, не делясь, наслаждаться прекрасными местами, которые показывает ее книга, ее “сломанный сони”.
В ответ я произнесла Шестой Катехизис, я сказала, что никогда не совершу такого злонравного выпада против Папы Сонга и Его Инвестиции. Реакция Юны-939 была злобной. Да, Архивист, злобной. Она обозвала меня дурой и трусихой, сказала, что я ничуть не лучше всех остальных клонов.
Две лишенные Душ фабрикантки, без всякой помощи бегущие от своей корпорации? Единодушие поймало бы вас в пять минут.
Но откуда Юне было об этом знать? Ее “сломанный сони” обещал мир затерянных лесов, окутанных туманом гор и укромных мест. По ошибке принять книгу сказок за Ни-Со-Копрос – для вас, чистокровного, это может показаться смехотворным, но постоянное заточение наделяет правдоподобием любой мираж, обещающий избавление. Вознесение же обеспечивает такую жажду нового, которая на время лишает тебя здравого рассудка. В потребителях такое состояние именуется хронической депрессией. Юна дошла до этого уровня к началу моей первой зимы, когда посетители стали отряхивать со своих найков снег и нам регулярно приходилось швабрить полы. К тому времени она перестала со мной общаться, так что пребывала в полнейшей изоляции.
Вы хотите сказать, что Злодейство Юны-939 было вызвано умственным расстройством?
Да, я это подчеркиваю. Умственным расстройством, обусловленным ошибкой эксперимента.
Что-нибудь послужило к этому толчком, или это было… как гром с ясного неба?
Отклонение неизбежно вызывается каким-нибудь толчком. Во время Новогоднего Секстета, когда каждый день приходится обслуживать праздничные толпы, к Оси подошел Смотритель Ли и выговорил Юне за невыразительные приветствия. Он приказал ей пятьдесят раз прочесть приветствие Папы Сонга: “Здравствуйте! Я, Юна, рада вас обслужить! Просмотрите меню, разместите заказ! Все блюда Папы Сонга аппетитны, восхитительны – пальчики оближете!”
Смотритель дождался, пока Юна произнесет это сорок пять раз, а потом велел начать все сначала.
– То, что ты – клон из инкубатора и лишена Души, не оправдывает изъянов в поведении. Если еще раз нарушишь Четвертый Катехизис, я отправлю тебя на переориентацию в удобрения!
Я опасалась, что Юна совершит какой-нибудь проступок и лишится звездочки, но она, к удовлетворению Смотрителя Ли, пятьдесят раз прочла это приветствие; только я понимала, каких усилий ей это стоило. Смотритель отправился в свой офис, довольный тем, какое впечатление оказал его авторитет на посетителей.
– Лучше уж быть клоном без Души, – холодно сказала Юна ему вослед, – чем тараканом с Душой.
Я молилась Папе Сонгу, чтобы никто больше ее не услышал; к кому еще обратить свои мольбы, мне было неведомо. Но с чего бы Ему помогать моей неблагодарной сестре? Потом я увидела, как Ма-Да-Лью-108 что-то шепчет Пособнику Чо. Пособник увел Ма-Да-Лью-108 в офис Смотрителя Ли.
Я чувствовала, что должно произойти что-то очень нехорошее.
Вы поделились с Юной-939 своими опасениями?
Вознесение моей сестры зашло так далеко, что она больше не чувствовала себя принадлежащей к более низкому слою, нежели Смотритель Ли. Той ночью, после последнего Катехизиса, наш Смотритель угрюмо подошел к Оси. Одна из нас посмела опорочить его мундир, заявил он. Достанет ли у нее мужества признаться в своем злодеянии?
Он остановился напротив Юны.
– Ну а кто же вы, как не таракан, – начала Юна. – Сами подумайте. Это объясняет, почему вы едите Мыло: тараканы едят что угодно. Объясняет и то, почему вы противны вашей жене и Пособникам: тараканы – твари отталкивающие. Объясняет вашу манеру трусливо удирать и то, почему у вас лоснится кожа: тараканы всегда бросаются врассыпную, и все они лоснятся.
Мы, прислуги, не верили своим ушам.
Смотритель Ли, щелкнул замком, открыл свой портфель.
– Мне все ясно, – сказал он, вытаскивая книгу о Внешнем мире. Одну за другой он стал вырывать из нее картинки. – Смотри, какой ущерб, – треск вырываемой страницы, – может причинить таракан, – треск, – твоим тайнам, – треск, – твоим сокровищам, – треск, – твоим тайнам.
Юна-939 ухватилась за книгу, но Смотритель Ли был крупным мужчиной. Он зажал голову моей подруги у себя под мышкой и стал колотить ее о постамент, раз за разом, пока она не обмякла, лишившись чувств. Бросив ее на пол, избивал ее ногами, пока не остановился, утомленный тяжким трудом. Юна лежала раздавленная, окровавленная, ее было почти не узнать.
– Смотрите на нее! – задыхаясь, прорычал он нам, съежившимся от ужаса фабриканткам. – Вот что случается с клонами, у которых возникают идеи не по чину. Знаете, что первым делом произойдет завтра утром? Эту уклонистку отправят на переориентацию!
Нагнувшись, Смотритель Ли уперся ногой в лицо Юны и сорвал с нее ошейник. Штрих-код, разумеется, остался у нее в трахее. Пальцы Ли были вымазаны в крови и опутаны плевой. Ничего не говоря, он вставил одну замызганную звездочку в ошейник Ма-Да-Лью. Потом растоптал девять звездочек, означавших девять лет труда Юны, растер их каблуком своего найка.
Получив награду, Ма-Да-Лью отнюдь не выглядела счастливой. Как же все это не походило на веселую Звездную Церемонию! Пособник Чо приказал двум Хван-Су оттащить бесчувственное тело моей подруги в дортуар. Мне велели вытереть с пола ее кровь.
Имеют ли право Смотрители безнаказанно причинять подобный ущерб корпоративной собственности?
Теоретически Смотрители могут поступать с фабрикантками, как сочтут нужным. На практике же такая порча прислуги ухудшила положение Ли в иерархии. Ведь он вывел Юну-939 из строя в самое напряженное время в году. Медики были недоступны. Организовать транспортировку на переориентацию в течение Новогоднего Секстета не представлялось возможным. Она без сознания лежала на своей койке, и ее через капельницу подкармливали Мылом.
Но злодейство, совершенное Юной-939 накануне Нового года, намного превосходит все то, что случилось с ней самой. Не опишете ли вы тогдашние события со своей точки зрения?
Я вытирала столы на приподнятом ободе своего сектора, так что у меня был ясный вид на восточную сторону. Пособник Чо работал у Оси, замещая нашу выведенную из строя сестру. В разгаре была детская вечеринка. Воздушные шары, ленты и шляпки загораживали площадку вокруг лифта. Попсонги и шум, производимый пятью с лишним сотнями посетителей, отдавались под куполом. Папа Сонг бумерангом запускал 3-мерные огненные эклеры над головами детей: они проходили у них сквозь пальцы и, трепыхаясь, летели обратно, чтобы приземлиться на змеином языке нашего Логомана. Я думала о Юне-939: боялась, что она может решить, будто это я ее выдала. Неожиданно дверь дортуара открылась, и появилась распухшая, покрытая синяками Юна-939.
Она заковыляла к собравшимся на восточной стороне. Я понимала, что именно она собирается сделать. Несмотря на ее внушающее тревогу состояние, лишь немногие из посетителей оторвались от своих тарелок, сони или РекЛ, чтобы удостоить ее мимолетным взглядом: вряд ли кто-нибудь из них почувствовал опасность. Когда Юна взяла на руки мальчика-детсадовца, те, что стояли рядом, предположили, что она – просто еще одна служанка-фабрикантка, изувеченная своей хозяйкой.
В Масс-медиа сообщалось, что Юна-939 похитила ребенка, чтобы использовать его на поверхности в качестве чистокровного щита.
В Масс-медиа о “злодействе” сообщалось в точности так, как предписывалось Единодушием. Юна взяла мальчика в лифт, потому что каким-то образом узнала об этой основной предосторожности, предпринятой корпократией: лифты не функционируют, если внутри нет Души. Риск быть замеченной в лифте, полном потребителей, был слишком велик, поэтому Юна сочла, что главная ее надежда – в том, чтобы одолжить ребенка и, используя его Душу, при помощи лифта достичь свободы.
Видите ли, Архивист, книга о Внешнем мире была собранием сказок, а не пособием для террористов. Юна и в самом деле верила, что лифт доставит ее в волшебное царство, изображенное на тех картинках. Оказавшись на поверхности, она намеревалась затеряться среди потайных полян и бархатистых холмов. А мальчика вернула бы в лифт и не стала бы требовать за него выкуп, не использовала бы его в качестве щита и не съела бы его с потрохами, выплюнув косточки.