Мероним сказала, шо предки ее п'ред Падением изменили свои семена, шоб производить темнокожих бебеней, давая им тем самым защиту от красной парши, и, значит, бебени тех бебеней получили ее тож', шо отец, шо сын, ей, шо кролики-огурчики.
Нейпс из жилища Айноуи спросил, замужем ли она, пот'му как сам он был холост и един'лично владел ореховым садом и плантацией фиговых-лимонных деревьев. Все засмеялис', даж' Мероним улыбнулас'. Сказала, шо была когда-то замужем, ей, и шо у нее есть сын по имени Анафи, к'торый живет на острове Предвидения, но муж ее давным-давно убит дикарями. Она, мол, сожалеет, шо теряет возможность заняться лимонами-фигами, но слишком уж стара, шоб выставляться на ярмарке невест, и Нейпс в раз'чаровании потряс головой и сказал: О, К'рабельщица, ты разбила мне сердце, ей, разбила.
Под к'нец мой кузей Коббери спросил: Так ско'ко же тебе лет? Ей, эт' было именно то, о чем все мы гадали. Однако к ответу ее никто не был готов. Пятьдесят. Ей, так она и сказала, и мы были 'зумлены, как вот вы сейчас. Воздух в нашей кухне внезапно изменился, к'буто дунул х'лодный ветер. Дожить до пятидесяти – эт' не прост' удиви'льно, не, эт' пугающе и неестест'но, так? Тогда по ско'ко вообще лет живут Предвидящие? – спросил Мелвилл из жилища Блэк-Окса. Мероним пожала плечами. По шестьдесят, семьдесят… Мы все так и задохнулис' от потрясения! Обычно к сорока мы умоляем Сонми избавить нас от мучений и поскорее родить снова в новом теле, эт' шо п'ререзать горло любимой собаке, к'торую терзает смертельная болезнь. Единственным жителем Долин, к'торый дожил до пятидесяти и не стал шелушиться из-за красной парши аль умирать от опрелости легких, был Трумен третий, и каждый знал, как он заключил сделку со Старым Джорджи в одну бурную ночку, ей, этот дурень продал свою душу за неско'ко лишних годков. Н у, разг'воры после того, ясно, скомкалис', ей, и народ стал разбредаться, гогоча-судача обо всем, шо было спрошено и шо сказано в ответ, и каждый шептал: Благодарение Сонми, шо она не остановилас 'в нашем жилище.
Я был доволен, шо наша проклятая бесчестная гостья научила всех быть с ней настороже и не доверять ей ни вот на сто'ко, но той ночью я совсем не спал, пот'му как звенели-заливалис' комары, ночные птицы и жабы, а еще какая-то таинственная особа тихо шастала по нашему жилищу, беря то аль се здесь и кладя там аль сям, и звали эту таинственную особу П'ременой.
В первый, второй, третий день эта Предвидящая втиралас' – пробиралас' в мое жилище. Должен признаться, шо она не вела себя шо какая пчелиная матка, не, она никогда ни такта не бездельничала. Она помогала Сусси со всеми сыр'варенными делами, помогала Ма прясть-сучить, и Джонас принимал ее помощь в охоте птичьих яиц, а еще она выслушивала причитания Кэткин о школьной, приносила-рубила воду-дрова – и оч' быстро всему обучалас'. Молва, конечно, продолжала пристально за ней следить, и продолжали являться посетители, шоб глянуть на удиви'льную женщину пятидесяти лет, к'торая выглядела всего на двадцать пять. Те, шо подозревал, шо она откалывает штуки-выкрутасы, скоро раз'чаровалис', пот'му она ничего не откалывала. Ма, она п'рестала беспокоиться насчет К'рабельщицы в день аль два, ей, она делалас' с ней друж'любной, а к тому же еще начала кудахтать. Наша гостья Мероним то и Наша гостья Мероним се, эт' оглашало все жилище с утра до ночи, а Сусси была в десять раз хуже. Мероним, она прост' занималас' свое й работой, хоть вечером усаживалас' за наш стол и писала на особой бумаге, о, намного лучше нашей. Порази'льно быстро она писала, то'ко не нашим языком, не, она писала каким-то другим наречием. Вишь, в Старых Странах г'ворили и другими языками, не то'ко нашим. О чем ты пишешь, тетя Мероним? – спросила Кэткин, но Предвидящая всего-то и сказала: О своих днях, миленькая, я пишу о своих днях.
Меня прост' корчило от этих ее миленьких в моей семье, и я ненавидел, когда к нам приползало старичье, шоб разузнать у ней все тайны долголетия. Но ее писанина о Долинах, к'торую не мог прочесть ни один житель Долин, вот шо тревожило меня больш' всего. Имело ли эт' отношение к Смекалке? аль она шпионила? аль была в сг'воре со Старым Джорджи?
Как-то раз я на туманном рассвете занимался дойкой, и наша гостья спросила, мож' ли ей пойти вместе со мной пасти коз. Ма, конечно, сказала, шо мож'. Я ничего такого не г'ворил, я сказал, этак холодно-каменно, В пастьбе коз нет ничего интересного для тех, у кого есть такая Смекалка, как у тебя. Мероним вежливо ответила: Мне интересно все, чем занимаются жители Долин, но, конечно, если ты, хозяин Закри, прост' не хочешь, шобы я наблюдала за твоей работой, то и прекрасно, прост' скажи эт' прямо, и все. Вишь? Слова ее были шо твои скользкие борцы, они прост' п'ревертывали все твои не в ей. Ма так хищно на меня смотрела, шо мне пришлос' сказать: Ладно, отлично, ей, пойдем.
Гоня своих коз вверх по тропе Элепаио, я не сказал больш' ни слова. Когда проходил мимо жилища Клуни, мой братей, Губбо Хогбой, крикнул: Как оно, Закри! Он хотел поболтать, но когда увидел Мероним, то осекся и то'ко сказал: Закри, ступай ост'рожно. Ох, как мне хотелос' сбросить эту женщину со своей спины! И я, значит, приказал своим козам: А ну, хватит плестис', вы, увальни-бебени! и пошел быстрее, надеяс' ее вымотать, вишь, мы шли вверх по проходу Верт'бри, но она не отставали, не, ни даж' на скалистой тропе к Лунному гнездовью. В упрямстве Предвидящие не уступят коз'пасам, узнал я тогда. Я решил, шо она поняла мой замысел и про себя посмеивается надо мной, так шо больш' я ей в'обще ничего не г'ворил.
И шо она сделала, когда мы достигли Лунного гнездовья? Села на скалу Большого пальца, достала тетрадку и сделала набросок чудного вида, шо оттуда открывался. Ну шо, должен признать, у Мероним была чудная рисовальная Смекалка. На бумаге появилис' и Девять Долин, и побережье с мысами, и возвышенности с ложбинами. Такие же настоящие, как настоящие. Я не хотел обращать на нее никакого внимания, но не мог себя удерживать. Назвал все, шо она показала, и она вписала все названия, пока бумага не стала наполовину рисованной, наполовину исписанной. Я сказал так, и Мероним отозвалас': Точно, это мы сделали здесь карту.
Ну и вот. Я услышал, как треснула ветка на опушке елового леса у нас за спиной. Эт' был не какой случайный порыв ветра, не, эт' сделала нога, я был вполне уверен, но оканчивалас' ли она ступней, копытом аль когтями, сказать я не мог. Никто никогда не видел Конов на Наветренной стороне Кохал, но Конов не встречали и на п'реправе у Слуши, не, так шо я пошел в заросли посмотреть-увидеть. Мероним хотела пойти вместе со мной, но я велел ей остаться. Может, эт' вернулся Старый Джорджи, шоб еще больш' отяг'тить мою душу? аль эт' прост' отшельник из племени Мукини, рыщущий в поисках чего пожевать? Я держал наготове пику и подкрадывался все ближе к елям, все ближе к елям…
Оседлав толстый замшелый пень, там сидела Розес. Вижу, ты завел себе новую, сказала она вежливо, но в глазах ее прогляд'вала разъяренная сучка-динго.
Ты шо, про нее? – я показал на Мероним, к'торая сидела-смотрела, как мы разговариваем. Разве молва не донесла до тебя, шо К'рабельщица старше, чем была моя бабуся, когда Сонми дала ей новое рождение! К ней – не ревнуй! Она не такая, как ты, Розес. В голове у ней сто'ко Смекалки, шо шея вот-вот сломается.
Теперь-то Розес уже не была вежливой. Значит, у меня никакой Смекалки нет?
Ох, женщины, женщины! Они норовят отыскать в твоих словах самое дурное значение, суют его тебе под нос и г'ворят: Смо'ри, чем ты в меня швырнул! Я – шо? был до костей охвачен похотью, голова распалилас', вот и подумал, шо немного грубых слов приведут Розес в чу'с'во, излечат ее. Ты же знаешь, шо эт' не то, шо я г'ворю, тупая ты шнырялка, девка…
Я не закончил своей лечебной речи, пот'му шо Розес так крепко припечатала меня по лицу, шо земля подо мной подкосилас' и я грохнулся на свое гузно. Ош'рашенный, так и сидел там, шо твой упавший бебень, а когда тронул нос, то пальцы у меня стали красными. О, сказала Розес, потом, ха! потом: Можешь втирать своим козочкам все шо хочешь, пастушок, но то'ко не мне, так Старый Джорджи отяг'тил твою душу! Так вот наше милованье-трепетанье разлетелос' на мильон осколков, и Розес ушла прочь, покачивая своей корзиной.
От страданий-терзаний хочешь кого-то винить, и кого я винил в потере Розес, была эта проклятая Предвидящая. Тем утром в Лунном гнездовье я поднялся, кликнул своих коз и погнал их на пастбище Большого пальца, даж' не попрощавшис' с Мероним. У ней хватило Смекалки, шоб оставить меня одного, она ведь помнила о своем собственном сыне на острове Предвидения.
Когда тем вечером я пришел домой, Ма, Сусси и Джонас сидели вокруг стола. Увидев мой нос, они лукаво меж собой п'реглянулис'. Э, братей, шо такое с твоим носярой? – спросил Джонас, сам весь из себя щеголь. Это? А, поскользнулся и упал в Лунном гнездовье, ответил я ему быстро-резко. Сусси вроде как хихикнула. А может, ты упал в гнездовье Розес, а, братей Закри? И они втроем стали пищать-верещать, шо выводок летучих мышей, а я покраснел-взопрел от злости. Сестрейка 'сказала, шо узнала новость от Вольфа, кузея Розес, и с'общила, шо сказанул Биджезус, к'торого она тож' видала, но по самому делу я не слушал, не. Я клял Мероним и все время призывал на нее кары Старого Джорджи, и никак не мог п'рестать, и эт' бла'ословение, шо ее той ночью не было в Бейли, не, она училас' ткачеству у тетушки Биз.
Так шо я спустился к океану и стал смотреть на леди Луну, шоб остудить свое жгучее горе. Помню, на берег выползла, шоб отложить яйца, зеленая ч'репаха, и от злости я чуть было не проколол пикой там и тогда, дескать, коль моя жизнь невыносима, то поч'му ей быть такой у животины? Но я увидел ее глаза, такими древними были ее глаза, шо они видели будущее, ей, и я дал ч'репахе уйти. Потом явилис' Гиббо и Коббери со своими досками, стали кататься по звездной воде, замеча'льно красивым был серфинг у Коббери, и они звали меня, но у меня не было настроения к серфингу, не, у меня было более трезвящее дело, к'торое требовалос' провернуть с Аббатиссой в школьной. Ну вот, туда я и отправился и долго-долго излагал ей свои опасения.
Аббатисса, она слушала, но ничуть мне не верила, не, она думала, я прост' увиливаю от представления крова Мероним. Ты видел К'рабль, видел их металлические орудия, видел ту малую часть их Смекалки, шо они нам показали. Если бы Предвидящие намечали вторжение в Девять Долин, ты, шо же, по самому делу думаешь, шо мы сидели бы здесь и эт' обсуждали? Принеси мне доказа'льства, шо Мероним забирается убить нас всех в наших постелях, и я созову собрание. А если у тебя никаких доказа'льств нет, то молчи-помалкивай. Выдвигать обвинения против особой гостьи, это, Закри, прост' невежливо, и твой па был бы на тебя недоволен.
Наша Аббатисса никогда никого не давила своей безог'ворочной властью, но ты понимал, когда разг'вор исчерпан. Так оно тогда и было, ей, я пред'ставлялся самому себе. Закри против Предвидящих.
Дни вздымалис' и опадали, и разогрелос' лето, зеленое-пенистое. Я наблюдал, как Мероним втирается в доверие ко всем жителям Долин, встречаяс' с людьми и узнавая, как мы живем, чем владеем, сколь многие из нас могут сражаться, и нанося на карту проходы в Долины через Кохалы. У двоих-троих из людей постарше-похитрее я пытался выудить, нет ли у них каких-ни'удь сомнений аль тревог относи'льно Предвидящей, но когда я г'ворил вторжение аль нападение, они, ош'рашенные – 'зумленные, начинали пронзать меня гневными вз'лядами, и я, вишь, устыжался и замолкал. Я не хотел, шоб меня запятнала молва. Стал притворяться с Мероним немного любезным, шоб она могла расслабиться и дать своей друж'любной маске слегка соскользнуть и показать, какие за ней таятся истинные замыслы, ей, дать мне какие доказа'льства-свиде'льства, к'торые я мог бы п'редать Аббатиссе, шоб созвать собрание.
У меня не было другого выбора, кроме как ждать-смотреть. Мероним была по самому делу поп'лярна. Женщины поверяли ей реши'льно все, пот'му шо она была со стороны и не п'редавала Старушке Молве никаких секретов. Аббатисса попросила нашу гостью обучать детей числам в школьной, и Мероним согласилас', ей. Кэткин сказала, шо учи'льница она хорошая, то'ко не учит их ничему сверх Смекалки Аббатиссы, хоть Кэткин знала, шо она могла бы, если бы захотела. Нек'торые школяры даж' стали раскрашивать себе лица чернилами, шоб походить на Предвидящую, но Мероним велела им всем умыться, иначе она ничему их учить не будет, пот'му шо Смекалка и Цив'лизация не имеют ничего общего с цветом кожи, не, ничего общего.
Ну и вот, однажды вечером, сидя на нашей в'ранде, Мероним расспрашивала об иконах. Икона – обиталище души? аль общая память о лицах, родстве, возрасте и всем таком прочем? аль молитва Сонми? аль надгробный камень, написанный в этой жизни и п'редающий послания в следующую жизнь? Вишь, у Предвидящих всегда все вертится на шо да поч'му, им никогда недоста'чно, шо шо-то просто есть, шоб оставить эт' в покое. Здесь, на Мауи, Дуофизит вел себя так же, не? Дядюшка Биз пытался ответить, но запутался и сбился. Он признался, шо точно знал, шо такое иконы, пока не начал эт' объяснять. Иконная, сказала тетушка Биз, сводит воедино прошлое и настоящее жителей Долин. Тогда не часто случалос', шоб я мог прочесть чьи-ни'удь мысли, но в тот такт я видел, шо К'рабельщица думает: Ого, тогда мне надо бы навестить эту Иконную, ей. Не, я ничего не сказал, но на следу'щее утро отправился на Костяной берег, где и спрятался на макушке скалы Сам'убийц. Вишь, я думал, шо если я смогу застукать чужеземку за непочти'льным обращением с нашими иконами аль, еще лучше, за осквернением какой-ни'удь из них, то смогу натравить на нее старших жителей Долин и открыть глаза своему народу и родичам на подлинные замыслы Предвидящей.
Значит, сидел я, ждал на скале Сам'убийц, думая обо всех тех беднягах, к'торых Джорджи спихнул там в скрежещущую внизу пену. Ветреное то было утро, ей, хорошо помню, свистела дюнная трава, хлестали ветви кустов с кровавыми цветами, и стреми'льно неслис' буруны, один за другим обруш'ваяс' на берег. Я поел грибных лепешек, шо прихватил с собой на утрик, но прежде чем с ними покончил, кого же я уследил, кто топал по направлению к Иконной, как не Мероним, ей, и с нею рядом – Нейпс из Инуе! Прижимаяс' друг к другу и разг'варивая тихо-невнятно, как воры! О, мысли мои тогда так и завертелись! Нейпс, он шо, намерен сделаться правой рукой чужеземки? Допустим, он собирается заменить Аббатиссу как вождь Девяти Долин, как то'ко Предвидящие погонят нас всех через Кохалы и дальше, в море, с помощью своей змеиной-иудской Смекалки?
Надо сказать, у Нейпса была своя привлека'льность, ей, все любили и его самого, и его шутки-прибаутки, и улыбку, и все такое. Если я г'ворил языком коз, то Нейпс, шо ж, вроде как г'ворил языком людей. Вы не могли не верить людям, к'торые могли так ловко заарканивать слова, как он. Нейпс и Мероним вошли прям' в Иконную, храбро, к'буто пара петушков. Собака Пай осталас' ждать снаружи, там, где ей велела оставаться Мероним.
Неслышно, как ветерок, я прокрался внутрь вслед за ними. Нейпс уже подпер дверь, шоб внутрь падал свет, так шо она не скрипнула, когда я на цыпочках вошел туда позади них. Замерев у тусклых-темных полок, где хранилис' самые старые иконы, я слышал бормотание Нейпса. Замыслы-заг'воры, так я и знал! Подобрался поближе, шоб услышать все, шо услышу.
Но Нейпс хвастался своим прапрадедом по имени Трумен, ей, это имя, Трумен третий, до сих пор гуляет по разным историям на Большом острове, да и здесь, на Мауи, тож'. Ладно, если вы, молодые, не знаете истории Трумена Нейпса, то время пришло, так шо сидите тихо, наберитес' терпения и п'редайте мне эти треклятые вод'росли.
Трумен Нейпс был копателем-собирателем в те давние дни, когда добро Древних все еще мож' было отыскать в кратерах там и сям. Однажды утром в голове у него укоренилас' идея насчет того, шо Древние могли припрятать кое-шо ценное на Мауна-Кеа для вящей сохранности. Идея эта крепла-росла, пока к вечеру Трумен не настроился на то, шо взойдет на эту страшную гору, шоб увидеть то, шо увидит. Его жена увещевала его: Ты спятил, на Мауна-Кеа ничего нет, кроме Старого Джорджи и его храмов, укрытых за стенами ограды. Он не позволит тебе войти, если то'ко ты уже не умер и твоя душа не в его власти. Трумен то'ко и ответил: Ступай спать, полоумная старушенция, ни капли правды нет в них, жалких предрассудках, и, значит, сам спит-просыпается и ни свет ни заря шагает вверх по Долине Вайпио.
Бравый Трумен шел да полз целых три дня и попадал в разные п'ределки, о к'торых у меня сейчас нет времени вам рассказать, но он во всех этих п'редрягах уцелел и добрался до этой страшной-призрачной вершины в облаках, к'торую видно из любой точки на Большом острове, и так высоко он был, шо не видел мира внизу. Пепельной была эта вершина, ей, ни клочка зелени, и мильон ветров рвал-метал туда-сюда, шо твои бешеные динго. Теперь продвижение Трумена было остановлено удиви'льной железно-каменной стеной, к'торая была выше красных деревьев и на мили и мили окружала собою весь пик. Трумен целый день шел вокруг нее в поисках какой бреши, пот'му шо низзя было ни п'релезть через стену, ни под нее подкопаться, но угадайте, на кого он набрел за час до темноты? На мужчину из племени Хауи, ей, плотно укутавшис' в капюшон для защиты от ветра, он сидел, скрестив ноги, за скалой и курил трубку. Этот Хауи тож' был собирателем и поднялся на Мауна-Кеа с той же целью, шо и Трумен, можете вы в такое поверить? Такое заброшенное эт' б ыло место, шо Трумен и Хауи порешили работать в одной команде и поделить все добро, шо найдут вместе, поп'лам.
Ну и вот, везенье изменило Трумену в первый же следу'щий такт. Плотные облака, они сделалис' жидкими-водянистыми, и эти скругленные стальные в'рота в ограде затряслис', высвобождало', застонали гром'подобно и сами собой выпятилис' – открылис'. Через эти в'рота, магией аль Смекалкой управляемые, этого Трумен не знал, наш герой углядел скопление мрачных храмов, совсем как о том г'ворилос' в старинных сказаниях, но Трумен страха не почу'с'вовал, не, у него то'ко слюнки потекли при мысли обо всех дра'оценностях и припасах Древних, к'торое должны были находиться внутри этих храмов. Он хлопнул Хауи по спине и воскликнул: Йо-хо-хо, братей Хауи, мы с тобой богаче к 'ролей-сенаторов до Падения! Хотя если этот Трумен Нейпс был похож на своего праправнука, то он, скорее всего, 'бдумывал, как бы заграбастать все собранное добро себе одному.
Но Хауи не был весел, не, он прог'ворил из-под капюшона: Наконец-тo пришел мне час уснуть, братей из Долин!
Трумен Нейпс не понял. Солнце еще не село, о чем ты толкуешь? Меня ничуть не клонит в сон, так поч'му ты готов уснуть?
Но Хауи зашагал через эти скорбные в'рота. Трумен был озадачен и крикнул: Не время спать, братей Хауи! Сейчас надо собирать все дра'ценное добро Древних! Вслед за своим напарником-собирателем Трумен прошел в безмолвную ограду. Там повсюду лежали черные скорченные скалы, а небо, оно было черным-продавленным. Хауи опустился на колени и стал молиться. Сердце Трумена охватил холод, вишь, холодная рука ветра откинула капюшон этого коленопреклоненного Хауи. Трумен увидел, шо его напарник был давно умершим трупом, наполовину скелетом, наполовину червивым мясом, а холодная рука ветра была рукой Старого Джорджи, ей, дьявол стоял там, помахивая грязной ложкой. Разве не было тебе больно-одиноко снаружи, дра'ценный мой, обратился этот царь дьяволов к человеку из племени Хауи, когда ты бродил по землям живущих с отяг'щенной душой и давно уже умерший? Поч'му ты не повиновался моему призыву раньше, глупый ты человек? Потом Старый Джорджи пролез своей грязной скрученной ложкой в одну из глазниц Хауи, ей, и выкопал его душу, тонувшую в гнилых мозгах, и стал ее грызть, ей, она хрустела на его лошадиных зубах. Человек из Хауи повалился на землю и вдруг сделался прост' еще одним черным-зазубренным осколком скалы из того множества, шо усеивали огороженную землю.
Старый Джорджи проглотил душу Хауи, утер свой рот, громко и протяжно пустил газы и начал икать. Дикарские души ласкают язык, в рифму забубнил этот дьявол, приплясывая вокруг Трумена, шо крепкие вина из манго и фиг. Трумен не мог пошевельнуться, не, таким, вишь, устрашающим было это зрелище. Но души в Долинах чисты и сильны, как мед, они тают в бурленье слюны. Изо рта у дьявола воняло тухлой рыбой и рвотой. У вас был уг'вор – поделить пополам весь найденный здесь потрясающий хлам. Старый Джорджи облизал свою скрученную-бородавчатую ложку. Шо, Трумен, сейчас половину возьмешь иль смерти в положенный срок подождешь?
Ну и вот, Трумен Нейпс третий из Долины Мормон снова обрел власть над своими конечностями и очертя голову бросился, спотыкаяс' – оскальзываяс', прочь из мрачных в'рот, спасая жизнь, покатился он вниз с этой изобилующей каменистыми осыпями горы, ни единого раза не оглянувшис'. Когда он добрался до Долин, все глазели на него в 'зумлении даж' и до того, как он озвучил свои злоключения. Волосы у Трумена, прежде черные как в'роново крыло, сделалис' теперь белее пены прилива. До единого волоска.
Как помните, я, Закри, скорчился в укромном месте Иконной и слушал, как Нейпс излагает эту заплесневелую небылицу моей незваной гостье, показывая ей иконы умерших своей семьи. Какое-то время он объяснял ей, шо они означают и как ими пользоваться, потом сказал, шо ему пора идти ставить сети, и вышел, оставив Мероним одну. Вот, и чуть то'ко он ушел, такта через два-три, Предвидящая окликнула меня из темноты: Так шо ты думаешь об этом Трумене, Закри?
О, я был ош'рашен, мне и в голову не приходило, шо она знала о моем присутствии, о моем подслушивании! Но она так подделала свой голос, к'буто не собиралас' ни смутить меня, ни устыдить, не, она подделала голос, к'буто мы с ней пришли в Иконную вместе. Думаешь, этот Трумен – прост 'глупые бабьи сказки? аль считаешь, шо какая-то правда здесь есть?
Не было смысла притворяться, шо меня там нет, не, пот'му шо она, ясный пламень, знала, шо я там. Встал я тогда и прошел мимо полок туда, где сидела Предвидящая, п'рерисовывая икону. Глаза мои в сумраке стали более совиными, и теперь я хорошо видел лицо Мероним. Здесь у нас – святая святых, сказал я ей. Ты находишься в обиталище Сонми. Голосу своему я постарался придать наибольшую суровость, на какую был способен, то ослабляло его то, шо я занимался подслушиванием. Никому из чужеземцев не положено рыскать-вынюхивать среди наших икон.
Мероним была в той же мере вежлива, в какой я не был. Я попросила у Аббатиссы разрешения войти сюда. Она определенно сказала, шо мож'. Я не трогаю никаких икон, кроме тех, шо принадлежат семье Нейпса. Он определенно сказал, шо мож . Пожалуйста, объясни, поч'му ты так беспокоишься, Закри. Я хочу понять, но не могу.
Вишь? Эта проклятая Предвидящая думала о твоих нападках, прежде чем ты сам успевал о них подумать! Ты можешь одурачить нашу Аббатиссу, заявил я ей, теперь уже злобно-холодно, можешь одурачить Ма и мою семью, да хоть и всех жителей Девяти Долин, но меня ты не одурачишь, нет, ни на такт! Я знаю, шо всей правды ты не г'воришь! В кои-то веки мне удалос' ее ош'рашить, и как же приятна была возможность не таиться больш' и открыто высказать все, шо у меня на уме.
Мероним вроде как нахмурилас', О чем же не г'ворю я всей правды? Ей, я загнал-таки в угол К'ролеву Смекалки!
О том, для чего ты вывед'ваешь здесь все о наших землях! О наших обычаях! О нас самих!
Мероним со вздохом поставила икону Нейпса обратно на полку. Тебе, Закри, важно не то, полная правда аль неполная, но то, принесут мои действия вред аль не принесут, ей. Следу'щая ее фраза, как пика, пронзила мне внутренности. Разве у тебя самого, Закри, нет тайны, к'торую ты скрываешь, не г'воря никому “всей правды”?
Мысли мои подернулис' рябью. Откуда могла она знать о п'реправе возле Слуши? Эт' ведь было давным-давно! Может, Предвидящие сотрудничали с Конами? Может, у них есть какая-то Смекалка, шоб раскапывать постыдные вещи, погребенные в сознании, темно-глубоко? Я ничего не сказал.
Клянус', Закри, начала она, клянус' тебе Сонми…
О, завопил я, чужеземцы и дикари в Сонми даж' и не верят, так шо нечего ей марать имя Сонми своим языком!
Мероним, как всегда, г'ворила тихо-спокойно. Я неско'ко заблуждаюс', сказала она, она верит в Сонми, ей, даж' больш' меня, но если мне так больш' нравится, то она поклянется своим сыном, Анафи. И она поклялас' его удачей и жизнью, шо ни один Предвидящий не собирается прич'нить вреда ни одному жителю Долин, никогда, и шо Предвидящие уважают мое племя гораздо, гораздо-гораздо сильнее, чем я знаю. Она поклялас' рассказать мне всю правду, как то'ко сможет.
И она ушла, унося с собой свою победу.
Я задержался в Иконной, шоб навестить икону Па, и когда я увидел его лицо, вырезанное в волокнах дерева, то п'редо мной предстало его лицо, с каким он лежал в реке Вайпио.
На глаза навернулис' слезы стыда-сожаления. Я считался главой жилища Бейли, но умения расп'ряжаться у меня было не больше, чем у пугливого ягненка, а сообрази'льности – не больше, чем у кролика в ловушке.
Предоставь мне доказа'льства, житель Долины, сказала Аббатисса, аль же молчи-помалкивай, так шо теперь я все время думал о том, как раздобыть эти доказа'льства, и решил, шо если не смогу найти их достойным путем, то, так тому и быть, придется мне их украсть. Спустя ско'ко-то дней моя семья отправилас' к тетушке Биз, и Мероним вместе с ними, пот'му шо она училас' собирать мед из сот. С пастьбы я вернулся рано, ей, солнце еще висело над Кохалами, и, прокравшис' в комнату нашей постоялицы, стал искать ее сумку с добром. Много времени не потребовалос', К'рабельщица положила ее под пол'вицу. Внутри были маленькие подарки, вроде тех, к'торые она раздавала нам в день прибытия, но имелис' и кое-какие вещи, связанные со Смекалкой. Неско'ко коробок, к'торые не дребезжали, но у к'торых не было и крышек, так шо я не мог их открыть, какой-то устрашающий инструмент, назначения к'торого я не знал, очертаниями похожий на козлиную берцовую кость, но серый-тяжелый, как обломок лавы, две пары хорошо сшитых башмаков, три-четыре книги с рисунками и записями, сделанными тайным языком Предвидящих. Я не знаю, где были сделаны эти рисунки, но то'ко не на Большом острове, не, там были растения-птицы, к'торых я и во сне не видел, не, никогда. Самым 'диви'льным оказался последний предмет.
Эт' было большое с'ребристое яйцо, размером с голову бебеня, и на нем были вмятины-углубления, куда удобно ложилис' пальцы. Пугал его изрядный вес, и оно отказывалос' вращаться. Знаю, эт' прозвучит неправдоподобно, но рассказы о Смекалке Древних, о летающих жилищах, о бебенях, выращиваемых в бутылях, и о картинах, растягиваемых на Весь Мир, тож' неправдоподобны, однако так оно все и было, в этом нас убеждают хранители историй и старые книги. В общем, я обхватил это с'ребристое яйцо ладонями, и оно стало урчать и вроде как светиться, ей, к'буто было живым. Резко-быстро отпустил я это яйцо, и оно помертвело. Значит, эт' тепло моих рук заставляет его шевелиться?
Уж так од'левало меня любопытство, шо я взял его снова, и яйцо задрожало, согреваяс', пока не вспыхнула-появилас' де'ушка-призрак! Ей, де'ушка-призрак, прям' над яйцом, эт' такая же правда, как то, шо я сижу среди вас, голова ее и шея прост' плавали там, к'буто отражение в лунной воде, и она г'ворила! Ну, я испугался и отдернул руки от с'ребряного яйца, но де'ушка-призрак осталас', ей.
Шо она делала? Ничего, то'ко г'ворила и г'ворила, как вот я сейчас. Но она не была обычной рассказчицей, не, она г'ворила языком Древних, к тому же не сама по себе, но отвечая на вопросы, к'торые приглушенным гол'сом задавал ей какой-то мужчина, хоть лица его никогда видно не было. На каждое слово, к'торое я понимал, приходилос' пять-шесть непонятных. С губ де'ушки-призрака не сходила горькая улыбка, но кремовые ее глаза были печальными, но и гордыми-сильными. Набравшис' храбрости, я обратился к ней, пробормотав: Сестрейка, ты кто, заблудившаяся душа? Она не обратила на меня никакого внимания, поэтому я спросил: Сестрейка, ты меня видишь? Наконец я уяснил себе, шо де'ушка-призрак не слышит меня и не видит.
Я попытался коснуться ее облачной кожи и жестких волос, но, вот клянус' вам, пальцы мои прошли прям' насквозь, ей, к'буто сквозь отражение на воде. А мотыльки так и порхали сквозь ее мерцающие глаза и рот, туда и сюда, ей, туда и сюда.
Так она была красива и печальна, и таким от нее веяло предвестием беды, шо у меня душа зашлас' от боли.
Неожиданно де'ушка-призрак снова исчезла в яйце, и ее место занял какой-то мужчина. Это был призрачный Предвидящий, и уж он-то меня видел и обратился ко мне до крайности жестко. Кто ты такой, парень, и где Мероним?
Предвидящий наклонился ближе, и лицо его увеличилос'. Голос у него был раскатистым-угрожающим. Я, парень, задал тебе два вопроса, отвечай на них немедленно, аль я так прокляну твою семью, шо ни один бебень не проживет дольше одной луны, отныне и впредь!
Я весь вспотел и сглотнул п'ресохшим горлом. Закри, сэр, сказал я, а у Мероним все хорошо, ей, она у тетушки Биз, учится вынимать мед из сот.
Предвидящий пронзил мне вз'лядом самую душу, ей, определяя, мож' ли мне верить аль нет. А Мероним знает, шо ее хозяин роется в вещах своей гостьи в ее отсутствие? Отвечай правду, пот'му шо ложь я всегда могу вычислить.
Я сморщился в предвкушении боли, отрица'льно тряся головой.
Слушай внима'льно. Слова этого человека были такими же внуши'льными, как у любой Аббатиссы. Этот оризон, “яйцо”, к'торое ты сейчас вынул, положишь туда, где его нашел. И никому не будешь о нем рассказывать, никому. Иначе, знаешь, шо я сделаю?
Ей, знаю, ответил я. Наложишь на мою семью такое страшное проклятие, шо ни один бебень не сможет выжить.
Ей, ты уловил, сказал этот громоподобный человек. Я прослежу за этим, Закри из жилища Бейли, п'обещал напоследок призрачный Предвидящий, вишь, он, подобно Старому Джорджи, даж' знал о моем жилище. Он исчез, и с'ребристое яйцо тихонько побулькало и остыло-поблекло. Быстро-резко я упаковал вещи Мероним в ее сумку, к'торую уложил под п'ловицу, сожалея, шо в'обще сунул туда нос. Вишь, то, шо я нашел, не было доказа'льством правильности моих сомнений, к'торое я мог бы показать Аббатиссе, не, то, шо я нашел, было проклятием Смекалки, обрушившимся на мою и без того отяг'щенную камнями судьбу и, как я сам себе признался, грязным пятном на моей чести как хозяина.
Но я никак не мог забыть де'ушки-призрака, не, она являлас' в мои сновидения и когда я засыпал, и когда просыпался. У меня появилос' так много чу'с'в, шо они прост' во мне не помещалис'. Ей, быть молодым непросто, пот'му шо всем, шо тебя озадачивает и тревожит, ты озадачен-встревожен впервые.
Леди Луна полнела, леди Луна худела, и неожиданно оказалос', шо три из шести лун до того дня, когда К'рабль Предвидящих должен был вернуться за Мероним, уже миновали. Между мной и нашей гостьей установилос' шо-то вроде п'ремирия. Я не доверял К'рабельщице, но терпел ее присутствие в своем жилище и был доста'чно вежлив, шоб удобнее было за нею шпионить. Потом в один шквалистый день случилос' первое из происшествий, ей, из тех происшествий, к'торые превратили наше п'ремирие в то, шо п'реплело наши судьбы, как п'реплетаются стебли плюща.
В общем, так: однажды дождливым утром младший сын братея Мунро, Ф'кугли, взобрался по каменистым осыпям вверх по узкому ущелью, где и нашел меня и мое стадо, сбитое в кучу, под зонтичными деревьями на Пастушьей возвышенности. Принес он мне самое шо ни на есть страшное известие. Моя сестрейка Кэткин удила рыбу на берегу Собачьей скалы и наступила на рыбу-скорпиона, а теперь умирала от судорог-жара в жилище Мунро. За ней ухаживала травница, Уимоуэй, ей, ма Розес, а еще Лири из Хило, целитель, исполнял свои песнопения, но жизнь Кэткин угасала, ей. Обычно после укуса рыбы-скорпиона не выживали даж' рослые-дюжие парни, не, а значит, бедняжка Кэткин умирала, и оставалос' ей часа два, может, три.
Ф'кугли остался присмотреть за козами, а я, оскальзываяс', побежал через собачьи деревья вниз, к жилищу Мунро, и, ей, там все было так, как рассказал Ф'кугли. Кэткин горела, задыхалас' и не узнавала ничьего лица. Уимоуэй удалила пинцетом яд'витые плавники и промыла ужаленные места мякотью пони, а Сусси прижимала к ее лбу прохладные губки, пытаяс' остудить ей голову. Джонас отправился молиться Сонми в Иконную. Бородатый Лири бормотал свои цели'льные заг'воры и тряс магическими погремушками с хохолками, шоб изгнать злых духов. Не видно было, шоб Лири особо ей помогал, не, Кэткин умирала, это чу'с'вовалос' в воздухе, но Ма хотелос', шоб Лири был там, вишь, вы поверите в мильон разных верований, если будете считать, шо всего одно из них сможет вам помочь. Так шо же я мог поделать, кроме как сидеть там, держа в руках пылающие ручки любимой Кэткин и вспоминая о такой же своей неподвижной бесп'лезности, когда наблюдал, как Коны взмахивают своими бычьими кнутами, кружа в'круг Па и Адама? Может, это был голос Па, може т, Сонми, может, мой собственный и больш' ничей, но негромкий голос выдул пузырь прям' мне в ухо: Мероним, сказал он.
Молва сообщила мне, шо Мероним была в Гусином ущелье, так шо я бросился туда, и, ей, там она под парящимся дождем наполняла маленькие кувшины Смекалки водой из Гусиного ручья, вишь, Уолт прошел мимо нее раньше, чем докладывала молва. Особая сумка Предвидящей была при ней, и я побла'одарил за это Сонми. Добрый день, окликнула меня К'рабельщица, когда увидела, как я, поднимая, брызги, бегу вверх по течению.
Вовсе нет, крикнул я в ответ. Кэткин умирает! Мероним доста'чно горестно выслушала мой рассказ о рыбе-скорпионе, но извинилас', не, у нее нет исцеляющей Смекалки, да и в любом случае, травные снадобья Уимоуэй и песнопения Лири – таково цели'льство Большого острова, и оно лучше всего помогает больным на Большом острове, ведь так, не?
Дерьмо собачье, сказал я.
Она грустно-грустно покачала головой.
Я стал хитр'умно продолжать: Кэткин зовет тебя тетей, она верит, шо ты ее родственница. И ты, ясный пламень, ведешь себя в нашем жилище, к'буто родственница. Это шо, еще одно притворство, шобы получше нас изучить? Еще одна часть твоей “неполной правды”?
Мероним вздрогнула. Нет, Закри, это совсем не притворство, не.
Тогда, решил я попытать удачи, у тебя наверняка есть особая Смекалка, к'торая поможет твоей родственнице.
Мероним постаралась вложить в свои слова как мож' больш' колкости. Поч'му бы тебе снова не покопаться в моих вещах и не украсть Смекалку Предвидящих самому?
Ей, она знала обо мне и с'ребристом яйце. Притворялас', шо не знает, но знала. Отпираться не было смысла, вот я и не стал. Моя сестрейка умирает, а мы стоим здесь и ругаемся.
Мимо нас, казалос', протекло оч' много речной и дождевой воды. Наконец Мероним сказала, шо пойдет-посмотрит Кэткин, но яд рыбы-скорпиона, он действует быстро-яро, и она, вероятно, не сможет ничего сделать, шоб спасти мою маленькую сестрейку, и будет лучше, если я пойму это теперь. Я ничего не сказал, просто быстро-резко повел ее вниз, к жилищу Мунро. Когда Предвидящая вошла, Уимоуэй объяснила ей, шо она сделала, а вот бородатый Лири пробубнил: У-у-у… сюда подбирается дьяволица… она все ближе… у-у-у, я чую ее своим особым чутьем…
Кэткин теперь была без сознания, ей, она лежала жестко-неподвижно, шо икона, и то'ко слабеющее дыхание слегка скреблос' у нее в горле. Горестное лицо Мероним г'ворило то'ко одно: Не, она уже слишком далеко, я ничего не могу сделать, и она прощально поцеловала мою сестрейку в лоб, затем печально вышла под дождь. Э, вот и вся она, Предвидящая, прокаркал Лири, их Смекалка может двигать магические К'рабли из стали, но то'ко Святые Песнопения Ангела Лаз'руса могут привлечь 'братно душу этой девочки с б'лот отчаянья между жизнью и смертью. Ей, эт' я чу'с'вовал себя повергнутым в отчаяние, сестрейка моя умирала, б'рабанил дождь, но все тот же голос не умолкал у меня в ухе. Мероним.
Я не понимал, зачем это делаю, но последовал за ней наружу. Укрывшис' в дверном проеме гончарной мастерской Мунро, она неподвижно смотрела на розги дождя. У меня нет никаких прав просить тебя об одолжении, я не был хорошим хозяином, не, я был прост' никуда не годным… У меня иссякли слова.
Предвидящая не шелохнулас' и не вз'лянула на меня, не. В жизни твоего племени существует естест'ный порядок. Кэткин все равно наступила бы на рыбу-скорпиона, хоть была бы я здесь, хоть нет.
Птицы дождя выдавали свою хлипко-хлюпающую песню. Я всего-то недалекий коз'пас, но считаю, шо одним своим присутствием здесь ты подрываешь этот естест'ный порядок. Я считаю, шо ты убиваешь Кэткин своим бездействием. И думаю, шо если бы твой собственный сын, Анафи, лежал там и яд рыбы-скорпиона расплавлял ему сердце и легкие, ей, этот естест'ный порядок не был бы для тебя так важен, так?
Она не ответила, но я знал, шо она слушает.
Поч'му жизнь Предвидящего ценнее жизни человека из Долин?
Она утратила свое спокойствие. Я здесь не для того, шоб разыгрывать из себя леди Сонми и всякий раз, когда случится шони'удь плохое, щелкать пальцами и все исправлять! Я всего лишь человек, Закри, как ты, как всякий другой!
Я пообещал: Этого не будет всякий раз, как случится шони'удь плохое, то'ко сейчас, и все.
В глазах у нее были слезы. Это не то обещание, к'торое ты можешь выполнить аль нарушить.
Неожиданно я 'бнаружил, шо рассказываю ей всю до последней капли правду о п'реправе у Слуши, ей, все подряд. Как я привел Конов, шоб они убили Па и поработили Адама, и никогда в этом никому не признавался вплоть до этого самого такта. Я не знал, поч'му я изливаю п'ред своим врагом эту запечатанную тайну, не знал, пока не добрался до самого конца, 'гда понял, в чем смысл этого рассказа, и ей тож' сказал об этом. То, шо я сейчас открыл тебе о себе и своей душе, – это мне как нож у горла и кляп во рту. Ты можешь рассказать Старушке Молве то, шо я рассказал тебе, и погубить меня, 'гда т'е будет угодно. Она поверит тебе и правильно сделает, пот'му шо здесь шо ни слово, то правда, и люди т'е поверят, пот'му шо чу'с'вуют камни у меня в душе. А теперь, если у тебя есть какая-ни'удь Смекалка, ей, хоть шо-ни'удь, шо может сейчас помочь Кэткин, дай это мне, скажи мне это, сделай. Никто никогда, никогда не узнает, не, клянус' т'е, то'к' ты да я.
Мероним сжала голову руками, к'буто она раскалывалас' от горя и боли, и пробормотала сама себе шо-то вроде: Если мой през'дент когда-ни'удь узнает, то весь мой факультет будет расформирован, ей, временами она использовала целые кучи-стада слов, к'торых я не знал. Из какого-то пузырька без крышки, шо был у нее в сумке, она достала крошечный, размером с муравьиное яйцо, бирюзовый камешек и велела мне украдкой положить его в рот Кэткин, так ловко, шоб никто не видел, не, шоб никому даж' не показалос' шо он видел. И во имя Сонми, предупредила меня Мероним, если Кэткин выживет, а я этого не обещаю, обяза'льно добейся, шоб за ее исцеление все превозносили травницу, а не этого колдуна, змея-подлизу из Хило, ей?
Ну вот, взял я это бирюзовое снадобье и побла'одарил ее, один то'ко раз. Мероним сказала: Ни словом не поминай этого, ни сейчас, ни впредь, пока я жива, и это обещание я выполнил от и до. Я бросил его в рот своей дорогой сестрейки, когда менял влажную губку у нее на голове, как велела мне Мероним, так шо никто ничего не увидел. И шо же случилось?
Через три дня Кэткин вернулас' на занятия в школьную, ей.
Три дня! В общем, я п'рестал искать доказа'льства того, шо Предвидящая шпионит за нами, шоб нас поработить. Лири из Хило каркал всем суркам здесь и там, и жабам на дорогах, и всему большому миру, шо нет целителя более великого, чем он, даж' среди Предвидящих, однако большинство людей полагали, шо этого добилас' Уимоуэй, ей, а вовсе не он.
Однажды, примерно через луну после болезни Кэткин, мы ели на ужин кроликов с обжаренным таро, как вдруг Мероним сказала то, шо всех поразило. До возвращения К'рабля она намеревается взойти на Мауна-Кеа, сказанула она, шоб увидеть то, шо увидит. Первой заг'ворила Ма, уже встревоженная. Зачем, сестрея Мероним? Вверху на Мауна-Кеа нет ничего, кроме бесконечной зимы и огромной груды скал.
Ма, вишь, не сказала того, о чем мы все думали, пот'му шо не хотела выглядеть варваркой-дикаркой, но вот Сусси ничего утаивать не стала. Тетя Меро, если ты туда поднимешься, Старый Джорджи зам'розит тебя и выкопает душу своей злобной-гадкой ложкой и сожрет ее, так шо ты никогда даж' и не родишься заново, а твое тело превратится в зам'роженный валун. Тебе надо оставаться здесь, в Долинах, где безопасно.
Мероним ничуть не подтрунивала над Сусси, она лишь сказала, шо у Предвидящих есть такая Смекалка, к'торая заставит Старого Джорджи держаться подальше. Восхождение на Мауна-Кеа было необходимо для составления карты Наветренной стороны острова, объяснила она, да и по-любому жители Долин нуждалис' в более точных сведениях о п'редвижениях Конов через Подветренную сторону и Ваймеа. Ну, было время, когда такие слова возбудили бы во мне подозрения, но теперь я об этом не думал, не, однако оч' встревожился за нашу гостью. Ладно, когда эта новость вывалилас' наружу, то молва трудилас' без устали неско'ко дней подряд. К'рабельщица восходит на Мауна-Ке! То и дело к нам заходили люди, предостерегая Мероним, шоб не ходила туда, не совала свой нос за ограду Ста-Джо, иначе она никогда оттуда не вернется. Даж' Нейпс посетил нас и сказал, шо взойти на Мауна-Кеа в предании – это одно, а для того, шоб сделать это по-настоящему, надо прост' хряпнуться-рехнуться. Аббатисса сказала, шо Мероним может сама решать, куда ей идти , но она бы ей не советовала: некому будет сопроводить Мероним наверх, прост' вершина эта слишком уж неизвестна-опасна, три дня вверх да три дня вниз, и шо там встретится по пути, известно то'ко динго, да Конам, да Сонми, и в'обще, приготовления к обмену в Хонокаа потребуют всех рабочих рук в каждом жилище.
Вот тогда-то я всех и удивил, ей, и себя самого тож', заявив, шо с ней пойду я. Меня не держали за самого бесстрашного бычка в хлеву. Так поч'му же я так поступил? Все просто. Первое, я был обязан Мероним спасением Кэткин. Второе, моя душа уже была наполовину отяг'щена камнями, ей, ясный пламень, мне не суждено было нового рождения, так шо мне было терять? Уж лучше пусть Старый Джорджи съест мою душу, чем чью-ни'удь еще, кто иначе родился бы снова, так? Это не храбрость, это просто здравый смысл. Ма была недовольна, в Долинах наступало напряженное время, пот'му шо подоспел урожай и все такое, но когда наступил рассвет, на к'тором мы с Мероним выходили в путь, она дала мне еды на дорогу, всяких-разных собственн'ручных копченостей-соленостей, и сказала, шо Па гордился бы, увидев, каким я стал взрослым-самостоя'льным. Джонас дал мне особый острый-крепкий гарпун для охоты на ершей-окуней, а Сусси – амулеты из раковин жемчужин, шоб слепить глаза Джорджи, если он за нами погонится. Мой кузей Коббери брался пр исмотреть за моими козами, он вручил мне мешок изюма из виноградников своей семьи. Последней была Кэткин, она поцеловала меня и Мероним и заставила нас обоих п'обещать, шо через шесть дней мы вернемся.
К востоку от Слуши мы не стали восходить на тропу Квиквихале, не, мы пошли в глубь острова вверх по течению Вайулили, и я узнал поляну у водопада Хиилаве, где пять-шесть лет назад я нежданно-негаданно явился на глаза Конов, убивших моего Па. Теперь там все заросло, лишь старые кострища чернели пос'редине. В мелк'водье заводи под водопадом я с помощью подаренного Джонасом гарпуна добыл двух окуней, шоб поберечь наши припасы. Прошел сильный дождь, и ручей Вайулили хлестал слишком уж яростно, шоб мож' было п'рейти его вброд, так шо пришлось прорубать себе путь сквозь заросли сахарного тростника, ей, на этот трудный п'реход ушло полдня, прежде чем мы преодолели гребень Кохал; на открытой и продуваемой всеми ветрами местности у нас п'рехватило дыхание, и сквозь разрывы в облаках увидели мы Мауна-Кеа, уходившую выше неба, ей. Шо сказать, я, конечно, и прежде видел Мауна-Кеа из Хонокаа, но гора, на к'торую ты собираешься взойти, это не то же самое, шо та, на к'торую ты взбираться не собираешься. Она не так красива,