Дробь, выбиваемая мсти'льными копытами, приближалас'.
Тогда я сказал ей, шо мы не можем п'ресечь этот мост. Шо? Она изогнулас', шоб заглянуть мне в глаза. Закри, ты г'воришь, шо этот мост не безопасен?
Ну, наско'ко я знал, мост этот был достаточно прочен, я, вишь, часто брал с собой Джонаса собирать яйца чаек, когда он был поменьше, а МакОлифф из жилища Последней Форели большую часть лун охотился на т'леней и переходил через него туда и обратно с ручной тележкой, но и сновидения в Иконной не обманывали, не, никогда, а Аббатисса заставила меня запомнить мои предсказания для особого дня, и вот теперь этот день настал. Я г'ворю, сказал я, шо Сонми в'лела мне не п'реходитъ через него.
Страх сделал Мероним насмешливой, вишь, она была просто чел'веком, как вы и я. А Сонми знала, шо у нас на хвосте будет разъяренная ватага Конов?
Река Пололу широко растекается в своем устье, объяснил я ей, так шо здесь нет ни жуткой глубины, ни особ' жилистого течения. Дорога п'ред мостом разветвлялас' как раз в том месте, где мы находилис', ей, и она уводила вниз, к самой воде, то есть рукой было подать до того места, откуда мы могли п'ресечь реку вброд. Копыта б'рабанили все ближе и ближе, и Коны вот-вот должны были нас увидеть.
В общем, Мероним поверила моей пол'умной настойчивости, не знаю поч'му, но поверила, и вскоре яркая-холодная Пололу остужала мою рану до полного онемения, но конь опасно оскальзывался на усеянном галькой речном дне. Ты-гыдык, тыгыдык, трое Конов г'лопом ворвалис' на мост, увидели нас, и воздух рядом с нами задрожал, распоротый одной 'рбалетной стрелой, другой, а третья ударилас' в воду и окатила нас брызгами. Еще трое Конов догнали троих первых и не остановилис', шоб стрелять, не, они, тыгыдык, поскакали дальше через мост, шоб отсечь нас от дальнего берега. Я был в отчаянии, проклинал себя, Ей, ясный пламень, постреляют нас, шо твоих жир-птиц, во' как я думал.
Ну так вот, знаете, как оно б'вает, когда подрубаешь-обтесываешь дерево? Этот скрип после последнего удара, пронзи'льный визг разрываемых в'локон и медленный стон всего падающего ствола? Вот именно это я и услышал. Вишь, один аль двое жителей Долин, тихонько п'реходящих через мост с ручной т'лежкой, – одно, но г'лопом скачущая лошадь – совсем другое, а шесть-семь-восемь бронированных боевых коней Конов в галопе – этого было уже чересчур. Мост порушился, к'буто сделан был из соломы и держался на соплях, ей, распорки разломилис', настил расщепился, изношенные тросы со звоном полопалис'.
Это не было так себе, незначи'льным падением, не. Мост через Пололу высотой был примерно в пятнадцать чел'веческих ростов. Вниз кверху брюхом полетели кони, всадники, удерживаемые стременами и всем прочим, а Пололу, как я уже г'ворил, не была здесь без'пасной глубокой заводью, к'торая могла бы поймать их тела и вытолкнуть их наверх, не, река была загром'ждена здоровенными скалами, и плоскими, и зазубренными, с торчащими 'стриями, и они опасно ранили падавших, смертельно опасно. Никто из Конов не поднялся, не, то'ко двое-трое жалости достойных коней извивалис' – брыкалис', но у нас не было врем'ни на лечение этих животин, не.
Ну вот, теперь мой сказ почти уже окончен. Мы с Мероним п'решли вброд на другой б'рег, и я бла'одарственно помолился Сонми за то, шо она в последний раз спасла мне шкуру, хоть и не оставалос' больш' Цив'лизованных Долин, шо мож' было бы спасти. Думаю, 'статки отряда Конов были слишком заняты своими умершими-утонувшими, шоб нас двоих преследовать, ей. Мы п'решли через Безлюдные дюны и наконец без происшествий добралис' до Пальца Иката. Каяки нас там еще не ждали, и Мероним применила свою Смекалку для лечения моей икры, изувеченной 'рбалетной стрелой. Когда она вытянула стрелу, боль прошла вверх по всему моему телу и, честно г'воря, так основа'льно притушила мои чу'с'ва, шо я не видел, как подошли каяки с Мауи, в одном из к'торых был Дуофизит. В общем, у моей подруги имелся, ей, выбор, она, вишь, могла погрузить меня в один из каяков, аль оставить меня на Большом острове, несп'собного ни ходить, ни чего еще, и притом в том месте, куда было рукой подать из земель Конов. Ну ладно, вот он я, распинаюс' тут п'ред в ами со своими россказнями, так шо сами понимаете, какой выбор сделала Мероним, и порой я жалею об ее решении, ей, а п'рой ему радуюс'. Примерно п'среди пролива меня пробудила корабельная песня гребцов из нового моего племени. Мероним меняла мне окровавленную повязку, она применила какое-то хитрое лекарство, и боль почти не ощущалас'.
Лежа на спине и раскачиваяс' вместе с каяком, я смотрел на облака. Души путешествуют по врем'нам подобно т'му, как путешествуют по небесам облака, и, хоть ни очертания, ни окраска, ни размеры облака не остаются теми же самыми, оно по-прежнему облако, и так же точно с душой. Кто может сказать, откуда приплыло это вот облако аль кем станет эта вот душа завтра? То'ко Сонми есть и восток, и запад, и компас, и атлас, ей, единственный атлас облаков.
Дуофизит увидел, шо у меня открыты глаза, и указал мне на Большой остров, тот багровел среди г'лубизны на юг' – востоке, а Мауна-Кеа укрывала голову, шо застенчивая невеста.
Ей, мой Целый Мир и целая жизнь сжалис' насто'ко, шо могли уместиться в “О”, 'бразованное большим и указа'льным пальцами.
* * * Закри, мой Па, был стариком с причудами, уж теперь, 'гда он умер', не стану этого отрицать. Шо г'ворить, большинство его рассказов были взяты с потолка, высосаны из пальца, и в старческом своем слабоумии он даж' верил, шо Мероним-Предвидящая и была его дра'оценной возлюбленной Сонми, ей, он упорст'вал, г'ворил, шо точно это знает – по родимым пятнам, кометам и всему таком прочему.
Верю ли я его 'сказу о Конах и о его побеге с Большого острова? В большинстве 'сказов правды почти нет, в нек'торых ее немного, а в немногих – полная правда. Я считаю, шо все, шо он г'ворил о Мероним-Предвидящей, было по большей части правдой. Вишь, после смерти Па мы с сестрейкой раз'брали его вещи, и я нашел это с'ребристое яйцо, к'торое в своих россказнях он называл оризоном. Как Па и г'ворил, если согреть это яйцо в своих ладонях, то в воздухе появится прекрасная де'ушка-призрак и станет г'ворить языком Древних, к'торого ни один из живущих не понимает и никогда не поймет, не. Эт' не та Смекалка, к'торую мож' использовать, пот'му шо она не убивает Конов-пиратов и не наполняет пустые желудки, но иногда в сумерках родня моя и братей, мы пробуждаем эту призрачную де'ушку, шоб прост' полюбоваться ее парением-мерцанием. Она красивая, она забавляет малышей, а ее негромкий г'вор усыпляет наших бебеней.
Вот присядьте-ка на такт-другой.
* * * Вытяните руки.
* * * Смотрите.
Оризон Сонми-451
Тогда кем же был Хэ-Чжу Им, если не тем, за кого себя выдавал?
Мой ответ удивил меня саму: он состоял в Союзе.
– Да, имею честь, – сказал Хэ-Чжу.
Си-Ли, студент, был крайне взволнован.
Хэ-Чжу сказал мне, что если я не доверюсь ему, то умру в течение нескольких минут.
Я кивнула: мол, я ему доверяюсь.
Но ведь он уже солгал вам насчет своей личности – почему же верить ему на этот раз? Откуда вы знали наверняка, что он вас не похищает?
Я и не знала этого наверняка. Мое решение основывалось на его характере. Я могла лишь надеяться, что время покажет: основание это было прочным. Мы оставили Тимоти Кавендиша на произвол его неведомой судьбы и озаботились своей собственной: помчались по коридорам, через пожарные двери, по возможности избегая света и людей. Воспользоваться лифтом мы не могли: лифты считывают Души, а значит, могли быть настроены для нашей поимки. По лестницам Хэ-Чжу нес меня на руках: мы не могли ждать, пока я спущусь по ним самостоятельно.
В полуподвале, сидя в невзрачном форде, нас ждал мистер Чан. Времени на приветствия не было. Форд, заскрежетав, ожил и с ускорением поехал через туннели и пустые фордовые стоянки. Мистер Чан, взглянув на свой сони, доложил, что северная и восточная подъездные дороги блокированы, но пандус, где нас должны были поджидать их люди, вроде бы еще свободен.
Хэ-Чжу приказал ему направиться туда, потом достал из кармана кнопочный нож, надрезал кончик своего левого указательного пальца, поковырял в нем и извлек крошечное металлическое яйцо. Он выбросил его в окно и велел мне таким же образом избавиться от Душевного кольца. Си-Ли тоже извлек и выбросил в окно свою Душу.
Так, значит, люди Союза действительно вырезают свои вечные Души? Я всегда полагал, что это лишь урбанистический миф…
А как еще может движение сопротивления ускользать от Единодушия? В противном случае, минуя транспортный контроль, они бы всякий раз рисковали быть обнаруженными. Когда форд объезжал какую-то платформу, в окна ударил залп фосфатного огня; воздух наполнился осколками стекла, застонали металлические панели; форд заскреб по стенам и, проскрежетав, ненадолго остановился.
Я, присев на корточки, явственно слышала пальбу из кольтов.
Форд взвыл и быстро двинулся дальше. С него с глухим стуком свалилось чье-то тело. С переднего сиденья раздавался вой, говоривший о невыносимой боли. Хэ-Чжу прижал свой кольт к голове Си-Ли и выстрелил.
Что? В своего же человека? Почему?!
В разрывных пулях Единодушия сочетаются калодоксалин и стимулин. Калодоксалин – это яд, терзающий жертву такой агонией, что вопли выдают ее местонахождение; стимулин же не дает потерять сознание. Си-Ли тяжело опустился, приняв позу зародыша. Весельчак-аспирант Хэ-Чжу Им, которого я знала, исчез, причем так основательно, что я стала сомневаться, встречала ли его когда-нибудь на самом деле.
Через окна с выбитыми стеклами в салон врывались дождь и ветер. Мистер Чан, сбивая водосточные трубы, гнал на высокой скорости по замусоренному проезду, который был чуть шире самого форда. Он замедлил ход, когда выехал на дорогу, шедшую по периметру кампуса. Впереди вспыхивали красные и голубые огни, обозначавшие ворота кампуса. Парящая авиетка, подрезая верхушки деревьев, прочесывала транспортный поток поисковым прожектором; громкоговорители отдавали непонятные приказы тем, кто знал, что к чему. Мистер Чан предупредил, чтобы мы держались, выключил двигатель и свернул с дороги. Форд тряхнуло, я ударилась головой о крышу, затем Хэ-Чжу каким-то образом удалось затолкать меня под себя и прижать. Форд набирал скорость и вес, потом вдруг стал невесомым.
Я помню это падение: оно высвободило какое-то раннее воспоминание о темноте, инерции, силе тяжести, о том, как я была заперта в другом форде. Где это было? Кто это был? Источника собственных воспоминаний я не находила.
Расщеплялся бамбук, разрывался металл, я билась ребрами о пол. Шум и хаос затуманивали сознание.
Наконец наступила тишина. Форд был мертв. Я услышала жужжание насекомых, стук дождя по листьям, за этим последовали напряженные переговоры шепотом, раздававшиеся все ближе. Я была подмята под Хэ-Чжу; он, постанывая, ворочался. Все мое тело было в ушибах, но кости оставались целыми. Игла света ужалила мне глаза. Чей-то голос снаружи прошипел:
– Командир Им?
Первым отозвался мистер Чан:
– Откройте-ка дверь.
Чьи-то руки подняли нас и вытащили наружу. Тело Си-Ли оставили там, где оно лежало. Я мельком увидела ряд встревоженных лиц, решительных лиц, лиц людей, которые редко спят: это были члены Союза. Меня внесли в какую-то бетонную будку и опустили в люк.
– Не беспокойся, – сказал мне Хэ-Чжу, – я здесь, рядом.
Я хваталась руками за ржавые перекладины, обдирала колени, пробираясь по короткому туннелю. Меня подхватили и подняли в какое-то помещение, оказавшееся механической мастерской, потом опустили в изящный двухместный форд, из тех, в которых ездят чиновные. Звучали еще какие-то приказы, передавались сообщения. Распахнулась дверца водителя, Хэ-Чжу Им вскочил в форд и завел двигатель. Впереди дернулись и открылись гаражные двери.
Вслед за этим помню тихий дождь, пригородные переулки, потом – забитую автостраду. В фордах вокруг нас ехали одинокие пассажиры, влюбленные пары, небольшие семьи, некоторые были спокойными, некоторые – буйными. Мистер Чан, обнаружила я, опять куда-то исчез, не попрощавшись. Когда Хэ-Чжу наконец заговорил, голос его был холоден. Он сказал, что если его когда-нибудь хоть царапнет разрывная пуля, то мне следует обеспечить ему легкую смерть так же быстро, как он обеспечил ее Си-Ли. Я не знала, что отвечать.
– У тебя, Сонми, наверняка имеется сотня вопросов, – продолжал он. – Умоляю потерпеть еще немного – если нас теперь схватят, то, поверь мне, чем меньше ты будешь знать, тем лучше. Нам предстоит напряженная ночь. Первым делом мы нанесем визит в Хвамдонгиль.
Вы, Архивист, знаете эту зону мегаполиса?
Меня выставили бы из моего министерства, если бы я хоть раз попался Глазу в этой трущобе недочеловеков. Но, пожалуйста, опишите ее для моего оризона. Что там перед вами предстало?
Хвамдонгиль принадлежит ночному миру: это гибельный лабиринт низких, изогнутых развалин, ночлежек, ломбардов, баров, где торгуют наркотиками, и ульев, где продают утешение, покрывающий, возможно, пять квадратных миль к юго-востоку от транзитного вокзала Старого Сеула. Его улицы слишком узки для фордов; в зигзагообразных переулках воняет отбросами и сточными водами. Ассенизаторская Корпорация и близко не подбирается к этому району. Хэ-Чжу оставил форд в отделении гаража и велел мне не снимать капюшона: фабрикантки, украденные здесь, подвергаются грубой хирургии и заканчивают жизнь в борделях.
Чистокровные с кожей, словно опаленной из-за долгого пребывания под обжигающим городским дождем, толпились в дверных проемах. Один мальчик, опустившись на четвереньки, лакал воду из лужи. Я спросила, что за люди здесь живут.
– Мигранты с энцефалитом или отравленными свинцом легкими, – пояснил Хэ-Чжу. – В госпиталях опустошают их Души, пока их долларов не остается лишь на укол эвтаназии – или на то, чтобы добраться до Хвамдонгиля. Эти несчастные ублюдки сделали неверный выбор.
Я не могла понять, почему мигранты покидают Промышленные Зоны ради такой убогой судьбы. Хэ-Чжу перечислил причины: малярия, наводнения, засухи, чужеродные сельскохозяйственные геномы, паразиты, наступление мертвых земель – и естественное желание улучшить жизнь своих детей. Корпорация Папы Сонга, заверил он меня, покажется гуманной в сравнении с фабриками, откуда сбежали многие из этих мигрантов. Доставщики обещают им, что в Двенадцати Мегаполисах льются долларовые дожди, и мигранты страстно хотят в это верить; они узнают правду, лишь став недочеловеками, и эта правда никогда не просачивается обратно, потому что доставщики действуют только в одну сторону. Хэ-Чжу увлек меня в сторону от пищащей двухголовой крысы:
– Они кусаются.
Я спросила, почему Чучхе мирится с подобным запустением во второй своей столице.
В каждом мегаполисе, отвечал мой проводник, имеется химический туалет, где разлагаются нежелательные человеческие отбросы – тихо, хотя и не вполне невидимо. Это мотивирует нижние слои потребителей. “Работайте, тратьте, работайте, – говорят трущобы, подобные Хвамдонгилю, – иначе вы тоже окончите свою жизнь здесь”. Более того, предприниматели пользуются правовым вакуумом, чтобы воздвигать омерзительные зоны удовольствий для представителей верхних слоев, которым наскучили более респектабельные кварталы. Таким образом Хвамдонгиль находит деньги для налогов и взяток. Медицинская Корпорация еженедельно открывает клинику для умирающих недочеловеков, чтобы изымать у них здоровые части тела и обменивать на упаковку средства для эвтаназии. Органическая Корпорация заключила выгодный контракт с мегаполисом и еженедельно засылает в него отряд фабрикантов с иммунитетом по геному – в чем-то похожих на катастрофы и ко в, – чтобы те убирали мертвых, прежде чем заведутся мухи. Затем Хэ-Чжу велел мне молчать: мы достигли места назначения.
Где именно оно находилось?
Где именно, сказать не могу: карт Хвамдонгиля нет, нумерация домов отсутствует. Это был нависающий дом с высокой, выбеленной известью перемычкой, чтобы отводить сточные воды. Там играли в маджонг, но я сомневаюсь, чтобы смогла узнать это здание. Хэ-Чжу постучал в обитую железом дверь; мигнул дверной глазок, клацнули засовы, и привратник открыл нам. На нем был панцирь, покрытый темными пятнами, а стальной его прут выглядел смертоносно; он проворчал, чтобы мы подождали Ма-На-Арак. Я подумала, нет ли у него под шейной пластиной ошейника фабриканта.
Задымленный коридор, загибаясь, пропадал из виду, по сторонам его располагались бумажные ширмы. Я слышала стук костяшек маджонга, чувствовала запах немытых ног, смотрела на экзотично одетых чистокровных прислуг, разносивших подносы с напитками. Всякий раз, когда они отодвигали одну из бумажных ширм, сварливые выражения их лиц сменялись девичьим восторгом. Я последовала примеру Хэ-Чжу и сняла свои найки, испачканные в переулках Хвамдонгиля.
– Ладно, если бы новости не были плохими, ты бы не пришел.
Говорящая обращалась к нам из люка в потолке; я не могла определить, плодами геномики или мутации были ее перепончатые губы, серповидные глаза и колючий голос. Пальцы ее, покрытые драгоценными наростами, впивались в края люка.
Хэ-Чжу двинулся прямо под люк и обратился к Ма-На-Арак, называя ее “мадам”. Как я поняла, она была хозяйкой заведения. Наше отделение стало заразным, сообщил он ей, Мефи и его ячейка арестованы, Си-Ли подстрелен разрывной пулей и убит, так что новости вряд ли могут быть хуже.
Язык у Ма-На-Арак был в два раза длиннее обыкновенного; он раз-другой свернулся и развернулся – она прихлопнула им муху. Глаза ее поблескивали в чердачном мраке. Она спросила, как далеко распространилась зараза. Хэ-Чжу сказал, что пришел как раз затем, чтобы найти ответ на этот вопрос. Мадам приказала нам незамедлительно пройти в гостиную.
В гостиную?
То была проходная комната между шумной кухней и фальшивой стеной, освещенная слабым соляром. На краю чугунной жаровни, которая, несомненно, была старше этого здания, если не всего мегаполиса, ожидала чашка звездомеси. Мы уселись на поношенные напольные подушки. Хэ-Чжу отхлебнул напиток и велел мне снять капюшон. Обитый досками потолок заскрипел под тяжелыми шагами, распахнулся люк, и появилось лицо Ма-На-Арак. Увидев меня – Сонми, – она не выказала никакого удивления.
Затем древняя жаровня – как выяснилось, снабженная ультрасовременной схемотехникой – зажужжала. Сфера темного сияния и преломленной тишины распространялась, пока не заполнила всю гостиную, разжижая кухонные шумы. Наконец пегий свет над жаровней приобрел форму карпа.
Карпа? То есть – рыбы?
Ну да, карпа, рыбы. Этакий величавый перламутрово-оранжевый полуметровый карп, с грибовидными наростами и усиками, как у мандарина. Один ленивый взмах хвоста – и он устремился ко мне. По мере его продвижения раздвигались корни водяных лилий. Древние его глаза читали мои; боковые плавники поднимались и опадали, удерживая его в неподвижном парении. Карп опустился на несколько сантиметров, чтобы прочесть надпись на моем ошейнике, и я услышала свое имя, произносимое старческим голосом. Я оглянулась на Хэ-Чжу, но в сумрачном подводном воздухе тот был едва виден.
– Я от души рад вас увидеть, – голос, поступавший по 3-мерке, явно принадлежал человеку образованному, но был приглушенным и надтреснутым, – и польщен возможностью с вами познакомиться. Я – Ан-Кор Апис, из Союза. Прошу простить меня за такое визуальное представление; этот камуфляж – необходимая предосторожность, поскольку люди Единодушия прочесывают сейчас передачи на всех частотах.
Поколебавшись, я ответила, что понимаю.
Ан-Кор Апис пообещал, что очень скоро я буду понимать гораздо больше, и попросил еще немного потерпеть. После этого он качнулся по направлению к Хэ-Чжу:
– Командир Им?
Хэ-Чжу поклонился и доложил, что подверг эвтаназии Си-Ли.
Апис сказал, что уже знает об этом и что никакой анестетик не успокоит боль Хэ-Чжу. Он напомнил Хэ-Чжу, что на самом деле Си-Ли был убит Единодушием, а Хэ-Чжу лишь избавил своего брата от мук. Он постарался уверить Хэ-Чжу, что жертва Си-Ли не была напрасной. Затем последовал короткий обмен информацией: шесть ячеек оказались скомпрометированы, а еще двенадцать – выжжены. “Хорошей новостью” было то, что Советнику Мефи удалось покончить с собой, прежде чем начались неврологические пытки. Затем “карп” приказал моему товарищу выйти из Сеула через Первые Западные Ворота, чтобы в сопровождении группы направиться к северному лагерю, и велел хорошенько поразмыслить над полученными советами.
Карп закружился, исчезая в стене гостиной, прежде чем появиться вновь, пройдя сквозь мою грудную клетку.
– Вы мудро выбрали себе друзей, Сонми, – сказал мне Апис. – Вместе мы добьемся перемен, исторических перемен, которые преобразуют наше общество до полной неузнаваемости.
Он пообещал, что в скором времени мы снова встретимся. После этого сфера съежилась, опять спрятавшись в жаровне, а гостиная приобрела прежний вид. Карп сделался струйкой света, точкой и, в конце концов, вообще ничем.
Как Хэ-Чжу собирался пройти через выход из мегаполиса без Душ?
Буквально через несколько минут к нам был препровожден их специалист по имплантации Душ. Худощавый, с незапоминающейся внешностью, он профессионально-небрежно осмотрел разорванный палец Хэ-Чжу, извлек пинцетом крошечное яйцо из пакетика с гелем, поместил его в незажившую ткань и обрызгал сверху жидким кожным покровом. Я с недоумением думала о том, как наличие такой неприметной с виду точки может предоставлять своему носителю все права потребительского общества, а отсутствие, напротив, обрекать человека на жалкое прислужничество или нечто худшее.
– Теперь вас зовут Ок-Кён Пхё, – сказал имплантатор Хэ-Чжу, добавив, что любой сони сгрузит его фиктивную биографию.
Затем он повернулся ко мне и достал лазерные кусачки. Они перережут сталь, но живые ткани даже не поцарапают, заверил он меня. Первым делом он удалил мой ошейник: я слышала щелчок, мне было щекотно, когда ошейник стягивали, а потом он оказался у меня в руках. Странное это было чувство, Архивист: словно тебе предложили подержать собственную пуповину.
– Так, теперь подкожный штрих-код.
Он смазал мне горло анестетиком, предупреждая, что на этот раз будет больно, однако увлажняющее поле на лезвии его инструмента не позволит штрих-коду взорваться при соприкосновении с воздухом, оторвав мою голову от туловища.
– Остроумно, – сказал Хэ-Чжу, приглядевшись.
– Разумеется, остроумно, – резко ответил имплантатор. – Я сам его разработал. Досадно, что нельзя запатентовать.
Он велел Хэ-Чжу стоять наготове с салфеткой; горло мне пронзила как бы зазубренная боль. Когда Хэ-Чжу остановил кровотечение, имплантатор показал мне прежний опознавательный знак Сонми-451 – микрочип, который он держал пинцетом. Он пообещал избавиться от него сам, очень аккуратно. Затем обрызгал мою рану заживляющим средством и наложил пластырь телесного цвета, велев мне сменить бандаж перед сном.
– А теперь, – продолжал он, – я совершу преступление настолько неслыханное, что у него даже нет названия. Одушевление фабрикантки! Чем будет вознагражден мой гений? Фанфарами? Нобелевкой и университетской синекурой? Увы! Единственное, чем я буду гарантированно вознагражден, так это скамьей в Доме Света.
И, добавил Хэ-Чжу, абзацем в истории борьбы против корпократии.
– О, благодарю, брат, – отозвался имплантатор. – Целым абзацем.
Эта операция тоже была быстрой. Он положил мою правую ладонь на салфетку, обрызгал подушечку моего правого указательного пальца коагулянтом и анестетиком, сделал надрез менее сантиметра длиной, вставил Душу и наложил кожу, пряча от глаз все, что могло бы свидетельствовать о моем внезапном вознесении в слой чистокровных. На этот раз склонность к циничным сарказмам не укрыла его истинной сущности.
– Да принесет твоя Душа удачу тебе в земле обетованной, сестра Юн-А Ю.
Я поблагодарила его. Я совсем забыла, что Ма-На-Арак наблюдает за всем происходящим из потолочного люка, но теперь она заговорила.
– Сестре Ю лучше получить вместе с новой Душой и новое лицо, иначе на ее пути к земле обетованной могут возникнуть неприятные вопросы.
Значит, я полагаю, следующим вашим местом назначения было ателье лицеправа?
Да, именно так. Привратник проводил нас до самой улицы Тхёкёро, северной границы Хвамдонгиля, за которой начинаются более респектабельные кварталы. Мы опустились в некогда модный пассаж в Синчхоне и поднялись на эскалаторе через ряд многоусток, монотонно бубнивших псалмы Имманентному Председателю. Мы прибыли к похожему на лабиринт огороженному участку на уровне навеса над мегаполисом, куда часто наведываются только потребители, точно знающие, что им надо. Хэ-Чжу провел меня через изгибы и повороты, вдоль которых тянулись неприметные входы и загадочные таблички с именами; в тупичке, в нише возле невзрачной двери, цвела тигровая лилия.
– С мадам не разговаривай, – предостерег меня Хэ-Чжу, нажимая на кнопку звонка – Колючки этой госпожи надо обласкать.
Тигровая лилия покрылась яркими полосками, она спросила, чего мы хотим.
Хэ-Чжу сказал, что у него назначена встреча с мадам Овидий.