Театральной постановки, подготовленной еще в то время, когда я была прислугой у Папы Сонга.
Погодите, погодите. А как насчет… всего? Вы хотите сказать, что все ваше свидетельство состоит из… событий, произошедших по некоему сценарию?
Да, если говорить о ключевых событиях. Некоторые актеры действовали непреднамеренно, скажем, Бум-Сук или Настоятельница, но все основные персонажи были провокаторами. Хэ-Чжу Им и Советник Мефи – безусловно. Разве вы не заметили тоненьких трещин в сюжете?
Например?
Вин-027 был вознесен так же стабильно, как и я: была ли я на самом деле так уникальна? Как вы сами заметили, разве стал бы Союз по-настоящему рисковать своим секретным оружием, отправляя его в марш-бросок через всю Корею? Разве убийство фабрикантки Зиззи Хикару Смотрителем Квоном на подвесном мосту не подчеркивало жестокость чистокровных слишком уж явно? Разве не было оно слишком уж своевременным?
Но как насчет Си-Ли, того молодого чистокровного, что был убит в ночь вашего побега из Тэмосана? Ведь его кровь не была… томатным кетчупом!
Нет, конечно. Этот несчастный идеалист был статистом, им пожертвовали ради создания диснея Единодушия.
Но… Союз? Вы что, утверждаете, что даже Союз был измышлен ради вашего сценария?
Нет. Союз существовал до меня и будет существовать дальше, но смысл его существования отнюдь не в разжигании революции. Во-первых, он привлекает недовольных общественным устройством, таких как Си-Ли, и держит их там, где Единодушие может за ними наблюдать. Во-вторых, он обеспечивает Ни-Со-Копрос врагом, требующимся любому иерархическому государству для социальной сплоченности.
Не могу понять, зачем Единодушию идти на такие затраты и сталкиваться с такими проблемами, чтобы поставить эту фальшивую… приключенческую историю.
Чтобы запустить показательный процесс, Архивист! Чтобы заставить всех до единого чистокровных в Ни-Со-Копросе не доверять всем до единого фабрикантам. Чтобы подтолкнуть нижний слой к согласию с новым Актом об Уничтожении Фабрикантов, подготовленным Чучхе. Чтобы дискредитировать Аболиционизм. Как видите, весь заговор имел оглушительный успех.
Но если вы знали об этом… заговоре, почему вы с ним сотрудничали? Почему вы позволили Хэ-Чжу Иму так близко к вам подобраться?
А почему все мученики сотрудничают со своими иудами?
Скажите мне.
Мы видим игру, которая развернется по окончании игры.
Какова же ваша игра?
“Декларации”, Архивист. Масс-медиа затопила Ни-Со-Копрос моими Катехизисами. Теперь каждый школьник в корпократии знает двенадцать моих “кощунств”. Мои охранники сообщили мне, что поговаривают даже об общегосударственном “Дне Бдительности” против фабрикантов, выказывающих признаки согласия с “Декларациями”. Мои идеи уже воспроизведены миллиарднократно.
Но к чему это приведет? К какой-нибудь… будущей революции? Она никогда не добьется успеха.
Для Корпократии, для Единодушия, для вашего министерства, для Чучхе и для Председателя я процитирую предостережение, с которым Сенека обратился к Нерону: [168] “Не важно, сколь многих из нас ты убьешь, ты никогда не сможешь убить своего преемника”.
Два коротеньких вопроса напоследок. Вы сожалеете о том, как сложилась ваша жизнь?
Как я могу сожалеть? Сожаление подразумевает свободно выбранное, но ошибочное действие; в моем же случае свобода воли никакой роли не играет.
Вы любили Хэ-Чжу Има?
Скажите Председателю Нарциссизма, что по этому вопросу ему придется проконсультироваться с будущими историками. Мое повествование окончено. Выключайте свой серебряный оризон, Архивист. Через два часа принудители отведут меня в Дом Света. Заявляю о последней своей просьбе.
Хорошо… назовите ее.
Ваш сони и коды доступа.
Что вы хотите загрузить?
Один дисней, который начала смотреть, когда на протяжении одного-единственного часа во всей моей жизни знала счастье.
Страшный Суд Тимоти Кавендиша
– Мистер Кавендиш? Вы не спите?
Лакричная змейка на кремовом поле, извиваясь, вплывает в фокус. Номер пять. Пятое ноября. Почему так болит мой верный болт? Шутка, да? О боже, в него всажена какая-то трубка! Я пытаюсь освободиться, но мои мышцы не обращают на меня внимания. Бутыль, что вверху, питает трубку. Трубка питает иглу, всаженную мне в руку. Игла питает меня. Жесткое женское лицо в обрамлении длинных волос с загнутыми внутрь кончиками.
– Вот-вот. Повезло же вам, что вы были здесь, когда у вас случился удар, мистер Кавендиш. Очень повезло, правда. Если бы мы только позволили вам бродить по пустошам, вы бы сейчас уже умерли в какой-нибудь канаве!
Кавендиш, знакомое имя, Кавендиш, кто такой этот Кавендиш? Где я? Я пытаюсь спросить у нее, но могу лишь повизгивать, словно кролик Питер, [169] сброшенный со шпиля кафедрального собора в Солсбери. Темнота заключает меня в свои объятия. Слава богу.
Номер шесть. Шестое ноября. Здесь я уже просыпался. Картинка, изображающая коттедж с крытой соломой крышей. Текст на корнуэльском или друидском. Трубка из болта исчезла. Чем-то воняет. Интересно, чем? Икры мои подняты, и афедрон мой проворно подтирают какой-то мокрой холодной тряпкой. Экскременты, фекалии, избытки, комки, пятна… бе-е. Я что, сел на тубу с этой дрянью? О. Нет. Как я до этого докатился? Я пытаюсь избавиться от мокрой тряпки, но мое тельце только подрагивает. Истощенный автомат смотрит мне в глаза. Это она. Брошенная любовница? Она страдает от недостатка витаминов. Ей надо есть больше фруктов и овощей, у нее воняет изо рта. Но она, по крайней мере, способна управлять своей моторикой. По крайней мере, она может ходить в уборную. Сон, сон, сон, приди и освободи меня.
“Память, говори”. [170] Нет, ни единого слова. Моя шея шевелится. Аллилуйя. Тимоти Лэнгленд Кавендиш может отдавать приказы своей шее, и к нему вернулось его имя. Седьмое ноября. Я вспоминаю вчера и вижу завтра. Время – это не стрела, не бумеранг, но гармошка. Чувствую пролежни. Сколько дней я здесь пролежал? Мимо. Сколько лет Тиму Кавендишу? Пятьдесят? Семьдесят? Сто? Как ты можешь не помнить своего возраста?
– Мистер Кавендиш?
Чье-то лицо поднимается к мутной поверхности.
– Урсула?
Женщина всматривается.
– Урсула была вашей супругой, мистер Кавендиш? – (Не доверяй ей.) – Нет, это я, миссис Джадд. У вас был удар, мистер Кавендиш. Вы понимаете? Микроинсульт.
“Когда это случилось?” – пытаюсь я спросить. Получается:
– Агд-т-суучсь.
Она мурлычет:
– Вот почему все как бы наизнанку. Но не тревожьтесь, доктор Кверхен говорит, что мы делаем большие успехи. Никаких ужасных больниц нам не потребуется!
Удар? Ударный? Ударить меня? У Марго Рокер был удар. Марго Рокер?
Кто вы такие, люди? “Память, ты старая сука”.
Три зарисовки, помещенные выше, предназначены для тех счастливых читателей, чья психика никогда не раздроблялась вдребезги лопающимися в их мозгу капиллярами. Восстановление Тимоти Кавендиша из этих осколков было подобно толстовскому редактированию своих текстов – даже для того, кому некогда удалось ужать девятитомную “Историю гигиены полости рта на острове Уайт” до всего-то семисот страниц. Воспоминания отказывались вставать на место – или же вставали, но не склеивались с остальными. Даже спустя несколько месяцев откуда мне было знать, не осталась ли значительная часть меня безвозвратно утерянной?
Удар мой был относительно легким, это правда, но последовавший за ним месяц был самым мучительным в моей жизни. Говорил я спазматически. Руки были мертвы. Невозможно было подтереть собственную задницу. Разум блуждал в тумане, однако осознавал свою беспомощность и стыдился этого. Я не мог заставить себя задать доктору, сестре Нокс или миссис Джадд простые вопросы: “Кто вы?”; “Мы с вами знакомы?”; “Куда я отсюда попаду?” Вместо этого я постоянно просил позвать миссис Лэтем.
Баста! Кавендиша послали в нокдаун, но отнюдь не в нокаут. Когда по “Страшному Суду Тимоти Кавендиша” будут ставить фильм, то советую тебе, глубокоуважаемый режиссер (которого я рисую себе энергичным шведом в свитере с высоким воротником, по имени Ларс), передать этот ноябрь монтажом типа “тренировка боксера перед ответственным боем”. Мужественный Кавендиш, безропотно принимающий инъекцию за инъекцией. Любопытный Кавендиш, заново открывающий для себя язык. Одичалый Кавендиш, вновь приручаемый доктором Кверхеном и сестрой Нокс. Усердный Кавендиш, бредущий на ходунках. (Постепенно я перешел на трость, которой пользуюсь и по сей день. Вероника сказала, что она придает мне вид Ллойда Джорджа.) Кавендиш, подобно Карлу Сагану, [171] летящий на одуванчиковом семени. Пребывая под анестезией амнезии, Кавендиш, можно сказать, был достаточно доволен жизнью.
Потом, Ларс, должен последовать зловещий аккорд.
Только что начались “Шестичасовые новости” первого декабря (перед этим был показан календарь Рождественского поста и всех церковных праздников на месяц). Я сам себя кормил банановым пюре со сгущенным молоком, и при этом ничего не ронял себе на слюнявчик. Мимо прошла сестра Нокс, и все мои собратья-сумасшедшие примолкли, словно певчие птички в тени ястреба.
Нежданно-негаданно пояс целомудрия, сковывавший мою память, был расстегнут и снят.
Пожалуй, я предпочел бы, чтобы этого не случилось. Мои “друзья” по “Дому Авроры” были слабоумными мужланами, которые с ошеломляющей бессмысленностью жульничали при игре в “эрудит” и относились ко мне хорошо только потому, что в Стране Умирающих самый Ослабленный является их общей линией Мажино, [172] ограждающей от Непобедимого Фюрера. Мой мстительный брат продержал меня в заточении целый месяц, из чего с очевидностью следовало, что никакого розыска в масштабе всей страны не велось. Побег мне придется осуществлять собственными силами, но как оторваться от этого мутанта-землекопа, Уизерса, если на то, чтобы пробежать пятьдесят ярдов, требуются четверть часа? Как перехитрить Нокс из Черной лагуны, [173] если я не могу вспомнить даже своего почтового индекса?
О, ужас, ужас. Банановое пюре застряло у меня в горле.
Мои чувства снова взошли на престол, и я наблюдал за всеми декабрьскими ритуалами человека, природы и животных. В первую неделю декабря пруд покрылся льдом, по которому с отвращением стали кататься утки. “Дом Авроры” по утрам замерзал, а к вечеру изнемогал от жары. Бесполая работница обслуги, которую, что неудивительно, звали Дейдра, развешивала на электропроводке фольговую мишуру, но током ее так и не убило. Появилось пластиковое дерево в обернутом крепом ведерке. Гвендолин Бендинкс организовала соревнования по перетягиванию бумажной цепочки, в которых с охотой приняли участие все Неумершие, причем обе команды не осознавали иронии этого образа. Неумершие шумно провозглашали себя первооткрывателями Рождественского календаря, это было привилегией, дарованной им Бендинкс, – так королева раздает милостыню на страстной неделе:
– Слушайте все: миссис Биркин нашла нахального снеговика, разве это не поразительно?
Нишей выживания для нее и Уорлока-Уильямса было служение сестре Нокс в качестве овчарок. Мне вспоминались “Утонувшие и спасенные” Примо Леви. [174]
Доктор Кверхен был одним из тех Высокомерных Ослов, удостоенных академических наград, каких можно встретить в образовательных, правовых или медицинских учреждениях. Он появлялся в “Доме Авроры” дважды в неделю, а если, будучи пятидесяти пяти или около того лет, в карьере своей так и не нашел подтверждения пророчеству, что заключалось в его фамилии, виной тому были мы, проклятые препятствия на пути всех Эмиссаров Здравоохранения – больные. Я отверг возможность привлечь его в союзники, стоило мне только его увидеть. Не годились на эту роль ни приходящие подтиральщицы, ни мойщицы, ни стряпухи – ведь, пренебрегая одной из своих обязанностей, всем им пришлось бы рисковать своим высоким общественным положением.
Нет, в “Доме Авроры” я застрял основательно. Часы без стрелок. “Свобода!” – это бессмысленная побрякушка нашей цивилизации, но только те, кто ее лишен, имеют хотя бы малейшее представление о том, что такое на деле эта штуковина.
За несколько дней до Дня Рождения нашего Спасителя к нам на микроавтобусе приехали детки из частной школы, чтобы петь рождественские гимны. Неумершие пели вместе с ними, путая слова и гремя костями, и этот гам вывел меня из себя, он даже не был смешным. Я ковылял по “Дому Авроры” в поисках своей утраченной энергии, и каждые полчаса мне требовалось отлить. (Всем прекрасно известны Органы Венеры, но, Братья, Органом Сатурна является Мочевой Пузырь.) По пятам за мной следовали неясные сомнения. Почему Денхольм платил моим тюремщикам свои последние драгоценные копейки? Может, Жоржетта, из-за слабоумия своего утратившая бдительность, рассказала моему братцу о кратком съезде с шоссе супружеской верности, случившемся так много лет назад? Может, эта ловушка была местью рогоносца?
Мать часто говорила, что побег никогда не простирается дальше очередной книги. В общем-то, мамочка, это не так. Твои любимые саги об оборванцах, богачах и разбитых сердцах плохо камуфлировали бедствия, словно теннисные мячи, посланные тебе жизнью, на чьей стороне всегда были подачи, правда? Но, мама, да, в словах твоих все же был какой-то смысл. Книги не дают по-настоящему бежать от действительности, но они могут не дать разуму разодрать самого себя в кровавые клочья. Бог его знает, какой такой хреновиной я бы занял бы себя в “Доме Авроры”, если бы не чтение. На следующий день после моего чудесного выздоровления я взялся за “Периоды полураспада” и, о боги, начал подумывать, а не написала ли все-таки Хилари В. Хаш вполне пригодный для публикации триллер. Мне представилось “Первое расследование Луизы Рей” в стильной черно-бронзовой обложке, лежащее на кассах в супермаркетах “Теско”; затем “Второе расследование”, “Третье”… В обмен на тупые л ьстивые речи Королева Гвен [175] (долин Бендинкс) дала мне остро заточенный карандаш двойной мягкости (миссионеры становятся такими уступчивыми, если прикинешься готовым обратиться в их веру), и я занялся самым основательным редактированием этой вещицы. Один-два момента подлежали удалению: например, инсинуация насчет того, что Луиза Рей была реинкарнацией этого паренька, Роберта Фробишера. Слишком уж это отдает нью-эйджем, властью цветов и наркотой. (У меня тоже есть родимое пятно под левой мышкой, но ни одной из любовниц не приходило в голову сравнивать его с кометой. Жоржетта прозвала его “колбаской Тимбо”.) Но, в общем, я заключил, что у этого триллера – юная-журналисточка-против-корпоративной-коррупции – есть определенный потенциал. (Призрак сэра Феликса Финча воет: “Но ведь это уже делалось сотню раз!” – как будто хоть что-нибудь могло не делаться сотню тысяч раз между Аристофаном и Эндрю Ллойд-Уэббером! [176] Как будто искусство – это Что, а не Как!)
Моя работа по редактированию “Периодов полураспада” натолкнулась на естественное препятствие, когда Луизу Рей столкнули с моста и чертова рукопись рассеялась в море разрозненными страницами. Я рвал на себе волосы и бил себя в грудь. Существовала ли вторая часть вообще? Может, она засунута в коробку из-под обуви в квартирке Хилари В. на Манхэттене? Или все еще пребывает в ее творящей матке? В двадцатый раз рылся я в укромных уголках своего портфеля в поисках сопроводительного письма, но оно осталось в моем кабинете на Хеймаркете.
Остальные литературные поживы были крайне скудными. Уорлок-Уильямс сказал мне, что прежде в “Доме Авроры” была маленькая библиотека, ныне законсервированная. (“Желевидение для обычных людей намного Реальнее, вот что к этому привело”.) Чтобы обнаружить эту “библиотеку”, мне понадобилась шахтерская каска и чертова кирка. Она оказалась в тупике, блокированном стендом, сплошь увешанным дощечками с именами участников Великой войны [177] и озаглавленным “Чтобы помнили”. Пыль там лежала глубоким, рыхлым и ровным слоем. Одну из полок занимали старые номера журнала “Наша Англия”, имелась дюжина вестернов Зейна Грея [178]