“Не задумывались ли вы, пастор Хоррокс, насколько прочнее была бы светская опора вашей миссии – а следовательно, и духовная, – если бы у вас был надежный рынок сбыта ближе к островам Общества?”
Пастор велел мальчику-прислуге покинуть комнату. “Я долго обдумывал этот вопрос, но где? Рынки Мексики невелики, и хозяйничают на них бандиты. Кейптаун – это союз продажных чиновников и алчных африканеров. Моря Южного Китая кишат беспощадными, дерзкими пиратами. Голландцы в Батавии высасывают из тебя кровь до последней капли. Не в обиду вам, мистер Бурхаав”.
Капитан указал на меня. “Мистер Юинг обитает, – он сделал паузу, прежде чем раскрыть свое предложение, – в Калифорнии, в Сан-Франциско. Вы, должно быть, знаете, что из пустякового городишки в семь сотен душ он разросся в метрополию с… четвертью миллиона жителей? Все переписи бессильны! Сегодня его наводняют китайцы, чилийцы, мексиканцы, европейцы, иностранцы всех цветов кожи. Одно яйцо, мистер Юинг, будьте так любезны, сообщите нам, сколько ныне в Сан-Франциско платят за одно яйцо”.
“Доллар, так писала мне моя жена”.
“Один американский доллар за обычное яйцо! – Улыбка у капитана Молинё была в точности такой же, как у мумифицированного крокодила, какого мне довелось однажды увидеть в мануфактурной лавке в Луизиане. – Несомненно, человеку с вашей проницательностью стоит над этим поразмыслить?”
Миссис Хоррокс одурачить было непросто. “Скоро все золото будет там добыто”.
“Да, мадам, но голодный, шумный, разбогатевший город Сан-Франциско – всего в трех неделях ходу для такой образцовой шхуны, как моя “Пророчица”, – никуда не денется, и участь его кристально ясна. Сан-Франциско станет Лондоном, Роттердамом и Нью-Йорком Тихого океана”.
Наш capitan de la casa [255] поковырял у себя в зубах костью голубой рыбы. “А вы, мистер Юинг, уверены, что продукты, выращиваемые на наших плантациях, смогут приносить нам в вашем городе хорошую прибыль, – странно было слышать, как превозносят наш скромный городок! – как в настоящий момент, так и после прекращения золотой лихорадки?”
Моя правдивость была той картой, которую капитан Молинё разыгрывал для своего хитроумного выигрыша, но, как оказалось, солгал ровно в той мере, чтобы как разъярить его, так и помочь ему. “Да, уверен”.
Джайлз Хоррокс снял свой пасторский воротник. “Не сопроводите ли меня в мой кабинет, Джонатан? Я весьма-таки горжусь его крышей. Сам ее сконструировал, чтобы она могла противостоять ужасным тайфунам”.
“В самом деле, Джайлз? – отозвался капитан Молинё. – Что ж, ведите”.
Хотя имя доктора Генри Гуза вплоть до нынешнего утра было в Назарете неизвестно, как только вифлеемские дамы прослышали, что на берегу оказался прославленный английский хирург, они припомнили все виды болезней и выстроились в многочисленную очередь к пасторату. (Как странно снова оказаться среди прекрасного пола после столь многих дней пребывания взаперти вместе с полом куда более безобразным!)
Великодушие моего друга не позволяло ему отказать ни единой просительнице, так что салон миссис Хоррокс был реквизирован, преобразован в его врачебный кабинет и задрапирован тканью, долженствовавшей обеспечить приличествующие врачебным занятиям ширмы. Мистер Бурхаав вернулся на “Пророчицу”, чтобы позаботиться о лишнем свободном пространстве в трюмах.
Я попросил у Хорроксов разрешения обследовать Вифлеемский залив, но на берегу было нестерпимо жарко, а песчаные блохи кусались неимоверно, так что я направил свои стопы обратно на “Главную улицу”, к церкви, откуда доносилось пение псалмов. Мне хотелось принять участие в послеполуденном богослужении. Ни единая душа, ни собака, ни даже какой-нибудь абориген не нарушали воскресного спокойствия. Заглянув в полутемную церковь, я обнаружил в ней такой плотный дым, что, испугавшись, по ошибке подумал, будто все здание охвачено огнем! Пение теперь смолкло, сменившись хоровым кашлем. Мне предстали полсотни черных спин, и я осознал, что источником дыма был не огонь или ладан, но табак-сырец, ибо каждый из присутствовавших пыхал трубкой.
За кафедрой стоял дородный белый, проповедуя на этом смешанном языке – “антиподском кокни”. Вид столь неформального отправления службы не оскорблял меня, пока не стало очевидным содержание “проповеди”. Цитирую: “Так что пришло времечко, эта, шоб святой Петр, эта, ко' мисса Иисус звал Милашка Петр-волынщик, короче, он пригнал из Рима и ну учить этих крючконосых евреев с Палестины, шо к чему насчет этого Старичка-Табачка, и тому же теперя я вас учу, ясно, э?” Он прервался, чтобы дать кому-то индивидуальное наставление. “Не, Деготь, ты все делаешь не так, э, ты грузи табачок в толстый конец, э, вот в этот, сечешь, э, Г-ь на тя чхни! скока раз я те грил, эта вот – черенок, а эта – д-я чашка. Делай, как Ильная Рыба, он ведь рядом, да не, дай я те покажу!”
Прислонившись к шкафу поодаль (где, как я позже удостоверился, хранились сотни экземпляров Святой Библии на полинезийском – перед нашим отбытием надо будет попросить одну как сувенир), стоял изможденный, ссутулившийся белый, наблюдая за курительной процедурой. Я представился ему – шепотом, чтобы не отвлекать курильщиков от их проповеди. Молодой человек назвался Уэгстаффом и объяснил мне, что дородный мужчина за кафедрой – это “директор курительной школы Назарета”.
Я признался, что подобное учебное заведение мне неизвестно.
“Это идея отца Кверхена, из таитянской миссии. Вы должны понимать, сэр, что обычный полинезиец пренебрегает трудом, потому что у него нет причин ценить деньги. “Если я голоден, – говорит он, – то пойду и нарву чего-нибудь или поймаю. Если мне холодно, велю своей женщине меня согреть”. Праздные руки, мистер Юинг, а мы с вами оба знаем, какое занятие для них подыскивает дьявол. Но прививая ленивому имяреку мягкое вожделение к этому безвредному растению, мы даем ему побуждение заработать денег, чтобы купить себе табачку – не спиртного, учтите, просто табачку – в торговой точке миссии. Остроумно, не правда ли?”
Как я мог не согласиться?
Свет идет на убыль. До меня доносятся детские голоса, октавы экзотических птиц, звуки прибоя, ударяющего в берег бухты. Генри ворчит – у него куда-то подевались запонки для манжет. Миссис Хоррокс, чьим гостеприимством мы сегодня наслаждаемся, прислала служанку с известием, что обед подан.
Понедельник, 9 декабря
Продолжение вчерашнего повествования. После того как ученики курительной школы были распущены по домам (некоторые из них покачивались и явно испытывали тошноту, но их учитель, странствующий торговец табаком, заверил нас: “Они попадутся на крючок, как собаки-рыбы, не пройдет и пары дней!”), хребет зноя оказался переломлен, хотя сам мыс Назарет все еще жарился на пылающем солнце. Мистер Уэгстафф шагал рядом со мной по поросшей лесом полосе земли, которая напоминала руку, плечом проталкивающуюся к северу от Вифлеемского залива. Младший сын священника из Грейвсенда, мой проводник, с младых ногтей возымел склонность к миссионерской деятельности. Общество, по договоренности с пастором Хорроксом, направило его сюда, чтобы он женился на некоей вдове из Назарета, Элизе, урожденной Мэппл, и стал отцом для ее сына, Дэниела. Он прибыл на эти берега в мае прошлого года.
Какое счастье, провозгласил я, проживать в подобном Эдеме; но моя шутливость уязвила чувства молодого человека. “В первые свои дни здесь и я так думал, сэр, но теперь, право же, и не знаю. Я вот что хочу сказать: Эдем – это, конечно, превосходное место, но все живые существа здесь совершенно дики, они так кусаются и царапаются! Язычник, обращенный к Господу, – душа спасенная, это понятно, но здешнее солнце никогда не перестает жечь, а волны и камни сверкают так ярко, что у меня болят глаза, пока не опускаются сумерки. Бывают моменты, когда я все бы отдал за туманы Северного моря. Эта местность заставляет терзаться наши души, если уж быть честным, мистер Юинг. Моя жена проживает здесь с тех пор, как была маленькой девочкой, но ей от этого нисколько не легче. Можно было бы ожидать, что дикари будут испытывать к нам благодарность, ведь мы их учим, лечим, предоставляем работу и жизнь вечную! Да, они говорят вам “Пожалуйста, сэр” и “Спасибо, сэр”, и звучит это довольн о мило, но здесь, – Уэгстафф постучал себя по сердцу, – вы не ощущаете ничего. Да, это может выглядеть как Эдем, но на деле Райатеа – это юдоль столь же скорбная, как и любое другое место на земле. Да, тут нет змей, но дьявол усердствует здесь так же, как и повсюду. Эти муравьи! Муравьи проникают повсюду. Они забираются в еду, в одежду, забираются даже вам в нос! Пока мы не обратим этих Богом проклятых муравьев, эти острова никогда не будут воистину нашими”.
Мы подошли к его скромному жилищу, выстроенному первым мужем его жены. Внутрь мистер Уэгстафф меня не пригласил, но сам вошел, чтобы принести фляжку с водой для дальнейшей нашей прогулки. Я прошелся по небольшому саду, в котором орудовал тяпкой чернокожий садовник. Спросил, что он собирается посадить.
“Дэвид нем, – обратилась ко мне из дверного проема женщина в обвислом и грязном фартуке. Боюсь, что ее внешность я могу назвать лишь неряшливой, а манеру себя держать – распущенной. – Нем как рыба. А вы – тот английский доктор, что остановился у Хорроксов?”
Я объяснил, что являюсь американским нотариусом, и спросил, не имею ли я честь обращаться к миссис Уэгстафф.
“Да, именно так было записано в объявлении о помолвке и брачном свидетельстве”.
Я сказал, что если она желает проконсультироваться у доктора Гуза, то его временный врачебный кабинет находится в доме Хорроксов. Заверил ее, что Генри – поистине превосходный врач.
“Настолько превосходный, что сумеет меня похитить, восстановить все даром растраченные здесь годы и устроить меня в Лондоне с тремя сотнями фунтов годовых?”
Для исполнения подобной просьбы, признал я, возможностей моего друга недостанет. “Тогда, сэр, ваш превосходный врач ничего для меня сделать не может”. Услышав хихиканье в кустах у себя за спиной, я обернулся и увидел кучку чернокожих мальчишек (занятно было отметить, как много светлокожих отпрысков дают так называемые “межрасовые” союзы). Не обращая больше внимания на детей, я повернулся обратно и увидел, как белый мальчик двенадцати-тринадцати лет, такой же чумазый, как его мать, проскользнул мимо миссис Уэгстафф, которая не попыталась ему воспрепятствовать. Сын ее проказничал, будучи таким же голым, как и его местные приятели! “Эй, юноша, – с упреком воззвал к нему я, – а не случится ли у тебя солнечный удар, если ты будешь бегать в таком виде?” В голубых его глазах вспыхнул дикий свет, и он что-то пролаял в ответ на полинезийском, что озадачило меня в той же мере, в какой позабавило негритят, которые унеслись прочь, словно стайка зеленушек.
Мистер Уэгстафф, очень взволнованный, шел вслед за мальчиком. “Дэниел! Вернись! Дэниел! Я знаю, что ты меня слышишь! Я тебя выпорю! Слышишь? Я выпорю тебя! – Он повернулся к своей жене. – Миссис Уэгстафф! Вы что, хотите, чтобы ваш сын вырос дикарем? По крайней мере, заставляйте парня одеваться! Что только подумает мистер Юинг!”
Если бы презрение миссис Уэгстафф к своему молодому мужу можно было разлить по бутылкам, его следовало бы продавать в качестве крысиного яда.
“Мистер Юинг подумает все, что мистеру Юингу угодно будет подумать. К тому же завтра он отбудет отсюда на своей чудной шхуне, забрав с собой все свои думы. В отличие от нас с вами, мистер Уэгстафф, которые здесь подохнут, и я молю Бога, чтобы это случилось поскорее. – Она повернулась ко мне. – Мой муж, сэр, не в состоянии завершить свое обучение, так что печальная моя участь состоит в том, чтобы объяснять очевидное по десять раз на дню”.
Не склонный смотреть, как мистеру Уэгстаффу наносит унижение его собственная жена, я отвесил неопределенный поклон и вышел за изгородь. До меня доносились звуки мужского возмущения, попираемого женскими издевками, и я сосредоточил все свое внимание на пении птички неподалеку, чей припев для моего слуха звучал так: Тоби не болтает, не-е-ет… Тоби не болтает…
Присоединившись ко мне, мой проводник выглядел более чем приунывшим. “Прошу прощения, мистер Юинг, нервы у миссис Уэгстафф сегодня ужасно расстроены. Она почти не спала из-за жары и назойливых мух”. Я заверил его, что “вечный полдень” Южных морей подвергает испытанию даже самые стойкие характеры. Мы шли под липкими листьями пальм, вдоль сужающегося мыса, отравленного гниющей зеленью и пушистыми гусеницами толщиною с мой большой палец, падавшими с усеянных когтями ветвей изысканных геликоний.
Молодой человек рассказал мне о том, как Миссионерское общество заверило его семью в безупречном воспитании его суженой. Пастор Хоррокс обвенчал их на другой день после его прибытия в Назарет, когда очарование тропиков все еще застилало ему взор. (Почему Элиза Мэппл удовольствовалась таким заранее обусловленным союзом, остается неясным: Генри предполагает, что широта и климат “расковывают” представительниц слабого пола и делают их сговорчивыми.) “Слабохарактерность” невесты мистера Уэгстаффа, ее подлинный возраст и буйная натура Дэниела проявились едва ли не до того, как высохли чернила на документах о заключении брака. Отчим пытался бить своего нового подопечного, но это приводило к таким “злобным встречным обвинениям” со стороны как матери, так и пасынка, что он не знал, куда деваться. Вместо того, чтобы хоть как-то помочь мистеру Уэгстаффу, пастор Хоррокс сурово наказывал его за слабоволие, и, по правде сказать, девять дней из десяти он был не менее жалок и несчастен, че м Иов. (Какими бы ни были невзгоды мистера Уэгстаффа, могут ли они сравниться с паразитическим Червем, пожирающим твои церебральные каналы?)
Думая отвлечь опечаленного юношу предметами более материальными, я спросил, почему Библии в таком огромном количестве лежат в церкви неприкосновенными (и, сказать по правде, никем, кроме книжных вшей, не читаются). “Было бы правильнее, если бы об этом рассказал пастор Хоррокс, но, вкратце, дело обстоит так: миссия залива Матавия первой перевела Слово Божие на полинезийский, и местные миссионеры, пользуясь теми Библиями, добились стольких обращений, что старейшина Уитлок – один из основателей Назарета, ныне покойный, – убедил Миссионерское общество повторить этот эксперимент и здесь. Дело в том, что в свое время он был подмастерьем печатника в Хайгейте. Так что вместе с оружием и инструментами первые миссионеры доставили сюда печатный станок, бутыли с типографской краской, наборы шрифтов и рулоны бумаги. В течение десяти дней после основания миссии в Вифлеемском заливе были отпечатаны три тысячи молитвенников для миссионерских школ, еще до того, как были разбиты сады. Затем последовали Н азаретские часовни, и Слово с островов Общества распространялось от островов Кука до Тонга. Но теперь станок заржавел, и у нас на руках тысячи экземпляров Библии, просящих себе владельца, а почему?”
Догадаться я не смог.
“Не хватает индейцев. Корабли завезли сюда болезнетворную пыль, черные вдыхали ее, распухали от разных недугов и валились, словно волчки, у которых кончился завод. Тем, кто выжил, мы внушаем, что такое моногамия и брак, но их союзы не допускают верности”. Я поймал себя на том, что гадаю, сколько месяцев прошло с той поры, когда мистер Уэгстафф в последний раз улыбался. “Кажется, здесь принято, – предположил он, – убивать того, кого лелеешь и о ком заботишься”.
Тропа закончилась у шелушащейся “болванки” черного коралла длиной в двадцать ярдов, а высотой – в два человеческих роста. “Это называют здесь марай, – сообщил мне мистер Уэгстафф. – Мне говорили, что в Южных морях их можно встретить повсюду”. Мы вскарабкались наверх, и мне открылся прекрасный вид на “Пророчицу”, находившуюся для умелого пловца на расстоянии легкого “омовения”. (Финбар опорожнял через борт какую-то бочку, а на макушке бизань-мачты я усмотрел черный силуэт Аутуа, который зарифлял фок.)
Я поинтересовался, каково происхождение и назначение марай, и мистер Уэгстафф удовлетворил мое любопытство, очень кратко. “Всего лишь поколение назад индейцы вопили, совершали кровопролития и приносили жертвы своим ложным идолам как раз на этих камнях, где мы с вами стоим”. Мои мысли обратились к Пиршественному берегу на острове Чатем. “Теперь Христовы Стражи задают любому черному, который посмеет сюда ступить, изрядную порку. Или задавали бы. А местные дети не знают даже имен прежних идолов. Теперь здесь одни только крысиные норы и щебень. Вот во что однажды превращаются все верования. В гнездовища крыс и каменные обломки”.
Меня окутали лепестки и запах плумерии.
Моей соседкой за обеденным столом была миссис Дербишир, вдова лет под шестьдесят, настолько же горькая и твердая, как зеленые желуди. “Признаюсь, я неприязненно отношусь к американцам, – сказала она мне. – Они убили моего обожаемого дядюшку Сэмюеля, полковника артиллерии Его Величества, во время войны 1812 года”. Я принес ей (без какого-либо желания) свои соболезнования, однако добавил, что, хотя моего собственного обожаемого дядюшку убили англичане во время тех же событий, некоторые из самых близких моих друзей – британцы. Доктор чересчур громко рассмеялся, исторгнув из себя вопль: “Браво, Юинг!”
Миссис Хоррокс перехватила штурвал управления разговором, прежде чем мы успели наткнуться на рифы. “Ваши наниматели, мистер Юинг, проявили огромное доверие к вашим способностям, поручив вам дело, требующее столь длительного и тягостного путешествия”. Я отозвался, что да, я имею достаточно веса как нотариус, чтобы мне доверили мое нынешнее поручение, но вес этот, увы, недостаточен, чтобы от этого поручения отказаться. Понимающее цоканье вознаградило мою скромность.
Пастор Хоррокс произнес благодарственную молитву над тарелками с черепаховым супом и призвал благословение Божье на новое свое деловое предприятие с капитаном Молинё, а затем, пока все мы ели, принялся проповедовать на свою излюбленную тему. “Я всегда непоколебимо придерживался мнения, что в нашем цивилизованном мире Бог проявляет себя не в чудесах Библейской поры, но в Прогрессе. Именно Прогресс возводит человечество по лестнице прямо к Божественности. Это не лестница Иакова, но, скорее, “лестница Цивилизации”, если угодно. Выше всех прочих рас на этой лестнице находятся англосаксы. Латинская раса стоит на пролет или два ниже. Еще ниже располагаются азиаты – трудолюбивая раса, никто не может отрицать, но ей недостает нашего арийского мужества. Синологи настаивают, что когда-то они достигали величия, но где же ваш желтокожий Шекспир, я спрашиваю, где ваш узкоглазый да Винчи? Так что вопрос снимается. Еще ниже мы имеем негров. Добронравных чернокожих можно научить прибыльно трудиться, н о вот негр буйный – это поистине воплощение дьявола! Американские индейцы тоже способны выполнять подсобную работу на калифорнийских фермах, не так ли, мистер Юинг?”
Я сказал, что так оно и есть.
“Теперь возьмем наших полинезийцев. Тот, кто с целью изучения данного вопроса побывал на Таити, Гавайях или Вифлееме, согласится, что тихоокеанские островитяне при тщательном наставлении могут обучиться азам грамотности, счета и благочестия, превосходя таким образом негров и состязаясь с азиатами в трудолюбии”.
Перебив его, Генри заметил, что маори поднялись уже до азов меркантилизма, дипломатии и колониализма.
“Это подтверждает мое мнение. Наконец, ниже всех и в наименьшем количестве идут так называемые “неисправимые расы”: австралийские аборигены, патагонцы, различные африканские племена и т. д., всего лишь на один пролет отстоящие от человекообразных обезьян и столь закоснелые в отношении Прогресса, что, боюсь, подобно мастодонтам и мамонтам, ускоренное “сбрасывание с лестницы” – вслед за их двоюродными братьями, гуанчами, обитателями Канарских островов и тасманийцами – самая милосердная для них перспектива”.
“Вы имеете в виду, – покончив со своим супом, спросил капитан Молинё, – истребление?”
“Именно, капитан, именно. Законы природы и Прогресс действуют заодно. Наш век станет свидетелем того, как человеческие племена исполнят пророчества, запечатленные в их расовых чертах. Высшие расы низведут количество чрезмерно расплодившихся дикарей до того уровня, что диктуется природой. Могут воспоследовать неприятные сцены, но люди, обладающие интеллектуальным мужеством, не должны отступать. Ведь после этого установится величественный порядок, когда каждая раса будет знать и, более того, ценить свое место на Господней лестнице цивилизации. Вифлеемский залив являет собой проблеск грядущей зари”.
“Да будет так, пастор. Аминь”, – отозвался капитан Молинё. Некий мистер Гослинг (жених старшей дочери Хоррокса) ломал себе руки, умасленный и восхищенный. “Если осмелюсь заметить, сэр, меня удручает это, почти как… да, лишение бенефиции, если ваша теория останется, сэр, неопубликованной. “Лестница Цивилизации Хоррокса” прославит Королевское Общество на весь мир!”
“Нет, мистер Гослинг, я должен трудиться здесь, – сказал пастор Хоррокс. – Тихоокеанские острова сами должны найти нового Декарта, [256] нового Кювье”. [257]
“Очень умно с вашей стороны, пастор, – сказал Генри, прихлопнув какую-то мошку и изучая ее останки, – держать свою теорию при себе”.
“Почему это?” – вскинулся наш хозяин, не в силах сдержать раздражения.
“Да ведь при внимательном рассмотрении становится совершенно очевидно, что ваша “теорема” избыточна, коль скоро достаточно простого закона”.
“Какой закон вы имеете в виду, сэр?”
“Первый из “Двух Законов Гуза о Выживании”. Он звучит так: “Кто слаб, тот всегда для сильных еда””.
“Но ваш “простой закон” никак не раскрывает фундаментальной тайны – “Почему белые расы господствуют надо всем миром?””.
Генри со смешком зарядил воображаемый мушкет, прищурив глаз, навел ствол, а затем заставил всех присутствующих вздрогнуть: “Бах! Бах! Бах! Понятно? Завалить его, пока он не успел выпустить из духовой трубки отравленную стрелу!”
“Ах!” – в смятении воскликнула миссис Дербишир.
“Где же ваша фундаментальная тайна?” – пожимая плечами, сказал Генри.
У пастора Хоррокса окончательно испортилось настроение. “Вы подразумеваете, что белые расы правят земным шаром не благодаря милости Божьей, но благодаря мушкету? Но подобное утверждение – это всего лишь та же самая тайна, облаченная в чужое платье! Как могло случиться, что мушкет попал в руки белого человека, а не, скажем, эскимоса или пигмея, если не по августейшей воле Вседержителя?”
Ответ Генри не заставил себя ждать: “Наше оружие не было сброшено к нам в руки в один прекрасный день. Это не манна с Синайских небес. Со времен битвы при Азенкуре [258] белый человек совершенствовал и развивал пороховые науки, пока современные наши армии не стали в состоянии уложить своими мушкетами десятки тысяч! “Ага! – скажете вы. – Но почему мы, арийцы? Почему не унипеды Ура или мандраки Маврикия?” Потому, пастор, что, по сравнению со всеми прочими расами мира, наша любовь – или, скорее, жадность – к драгоценностям, золоту, специям и власти, да, более всего к этой сладостной власти, является самой острой, ненасытной и неразборчивой в средствах! Эта жадность, да, движет нашим Прогрессом; не знаю уж, к аду он нас приведет или к раю, и вы, сэр, не знаете. Да я особо и не беспокоюсь. Я лишь чувствую благодарность к своему Творцу за то, что он поместил меня в стан победителей”.
Ошибочно истолковав прямолинейность Генри как неучтивость, пастор Хоррокс, Наполеон своей экваториальной Эльбы, весь раскраснелся от возмущения. Я сказал несколько лестных слов нашей хозяйке по поводу ее супа (хотя на самом деле из-за постоянной потребности в вермициде мне трудно было переваривать что-либо, кроме самой простой пищи) и спросил, выловили ли этих черепах на окрестных побережьях или же доставили откуда-то издалека.
Позже, лежа в кровати среди удушливой тьмы, когда его могли подслушать только гекконы, Генри признался, что дневной его врачебный прием был “парадом загорелых истеричек, которым не требуется никакой медицинской помощи, но необходимы торговцы чулками и бельем, модистки, изготовители дамских шляпок, парфюмеры и производители всей прочей амуниции для их пола!” Его “консультации”, добавил он, на одну часть касались медицины, а на девять других – злословия и сплетен. “Все божатся, что их мужья покрывают местных женщин, и живут в смертельном страхе “что-нибудь” подцепить. Платочки в воздухе так и порхали”.
От его признаний мне стало не по себе, и я решился заметить, что Генри мог бы проявить хоть немного сдержанности, когда спорил с нашим хозяином. “Дражайший Адам, я проявлял сдержанность, и отнюдь не малую! Мне вот что хотелось крикнуть этому старому глупцу: “Зачем приукрашивать ту простую истину, что мы подгоняем более темные расы к могиле, чтобы захватить их землю и ее богатства? Волки, сидя в своих логовах, не стряпают бредовых теорий о расах, чтобы оправдаться в пожирании стада овец! Интеллектуальное мужество! Подлинное интеллектуальное мужество состоит в том, чтобы покончить с этими фиговыми листками и признать, что все люди суть хищники, но мы, белые хищники, с нашим смертоносным содружеством болезнетворной пыли и огнестрельного оружия, являемся образчиками хищничества par excellence, [259] ну и что из того?”.
Меня огорчает, что преданный своему делу целитель и добронравный христианин может поддаться такому цинизму. Я попросил его изложить мне Второй Закон Гуза о выживании. Генри ухмыльнулся в темноте и прочистил горло. “Второй закон о выживании состоит в том, что второго закона нет. Ешь или будь съеденным. Вот и все”. Вскоре после этого он стал похрапывать, но мой Червь заставлял меня бодрствовать, пока не начали бледнеть звезды. Гекконы ловили мух и мягко шлепали лапами по моей простыне.
Рассвет был душным и алым, словно страстоцвет. Местные мужчины и женщины одинаково тяжело взбирались по “Главной улице” к церковным плантациям на вершине холма, где они работают до тех пор, пока послеполуденная жара не станет невыносимой. Прежде чем прибыла шлюпка, чтобы забрать нас с Генри обратно на “Пророчицу”, я сходил посмотреть, как рабочие пропалывают копру от сорняков. Сверх ожидания, этим утром надсмотрщиком выпало быть молодому мистеру Уэгстаффу, и он отправил местного мальчика принести для нас кокосового молока. Я воздержался от вопросов о его домашних, а сам он о них не упоминал. В руке у него был кнут, но он сказал: “Я редко пускаю его в ход сам, для этого есть Стража Христова. Я просто слежу за следящими”.
Трое из этих уполномоченных приглядывали за своими товарищами, запевали псалмы (в качестве рабочих песен) и наказывали лодырей. Мистер Уэгстафф был менее расположен к разговору, нежели накануне, и мои шутливые замечания падали в тишину, нарушаемую лишь звуками, производимыми джунглями и работающими. “Вы ведь думаете, что мы сделали из свободных людей рабов?”
Я уклонился от прямого ответа, сказал лишь, что, как объяснил нам мистер Хоррокс, их труд оплачивал те блага Прогресса, которые принесла им миссия. Мистер Уэгстафф меня не слышал. “Существует такая порода муравьев, их называют работворцами. Они совершают набеги на колонии обычных муравьев, крадут там яйца, доставляют в собственные муравейники, и, после того как они выводятся, украденные рабы становятся рабочими в большей империи. Им даже не снится, что они когда-то были украдены. Если хотите знать мое мнение, мистер Юинг, Господь Иегова создал этих муравьев как модель. – Взгляд мистера Уэгстаффа был отягощен древним будущим. – Имеющие очи да увидят”.
Люди неустойчивого характера меня нервируют, а мистер Уэгстафф оказался именно таким. Я принес ему свои извинения и отправился в следующий свой “порт захода”, а именно в школу. Здесь юные назареяне обоих цветов кожи изучают Писание, арифметику и основы прочих предметов. Миссис Дербишир учит мальчиков, а миссис Хоррокс – девочек. После полудня белым детям полагаются три часа дополнительных занятий по учебному плану, согласному с их положением (хотя Дэниел Уэгстафф никак, похоже, не поддается на уловки своих преподавателей), в то время как их темнокожие приятели присоединяются к своим родителям и работают в поле вплоть до ежедневной вечери.
В мою честь было устроено небольшое представление. Десять девочек, пять белых и пять черных, прочитали каждая по одной из десяти заповедей. Потом меня потчевали пением: исполнялась песня “О, как же дома ты возлюблен!” под аккомпанемент миссис Хоррокс на пианино, явно знававшем лучшие времена. Потом девочкам предоставили возможность задавать посетителю вопросы, однако руки поднимали только белые. “Сэр, вы знакомы с Джорджем Вашингтоном?” – “К сожалению, нет”. – “Сколько лошадей запрягаете вы в свою карету?” – “Мой тесть запрягает четырех, но я предпочитаю обходиться одной”. Самая маленькая девочка спросила у меня: “Бывает ли у муравьев головная боль?” (Если бы ее одноклассницы не довели ее своим хихиканьем до слез, я мог бы до сих пор так и стоять там, размышляя над ее вопросом.) Я сказал ученицам, чтобы они жили в согласии и слушались старших, потом вышел. Миссис Хоррокс сказала мне, что когда-то отбывающим дарили г ирлянды из плумерии, но старейшины полагают гирлянды безнравственными. “Если сегодня разрешить гирлянды, то завтра начнутся танцы. Если завтра начнутся танцы…” Она содрогнулась.
Очень жаль.
К полудню матросы загрузили товары из Назарета в трюмы, и “Пророчицу” стали верповать из залива против неблагоприятного ветра. Мы с Генри удалились в кают-компанию, укрываясь от брызг и проклятий. Мой друг сочиняет эпическую поэму в байроновских стансах под названием “Доподлинная история Аутуа, последнего из мориори” и отрывает меня от ведения дневника, спрашивая, что с чем лучше рифмуется: “Кровь рекой”, “На убой” или “Прочь, покой!”.
Я вспоминаю о тех преступлениях, которые мистер Мелвилл вменяет в вину тихоокеанским миссионерам в недавнем своем отчете о событиях в долине Тайпи. [260] Может, так же, как среди коков, врачей, нотариусов, церковников, капитанов и королей, среди евангелистов тоже встречаются и хорошие, и плохие? Возможно, индейцы островов Общества и Чатема были бы куда счастливее, если бы остались “неоткрытыми”, но говорить так – все равно что пытаться докричаться до луны. Разве не следует нам рукоплескать усилиям мистера Хоррокса и его собратьев, направленным на то, чтобы помочь индейцам взбираться по “лестнице Цивилизации”? Разве в этом восхождении – не единственное спасение для них?
Я не знаю ответа и не знаю, откуда являлась ко мне уверенность в молодые годы.
Во время ночи, проведенной нами в пасторате Хорроксов, какой-то взломщик забрался в мой гроб и, не сумев найти ключ от моего сундука (я ношу его на шее), попытался взломать замок. Если бы негодяю это удалось, то теперь все дела и документы мистера Басби стали бы кормом для морских коньков. Как бы я хотел, чтобы наш капитан был слеплен из того же теста, что и достойный доверия капитан Биль! Я не осмелился сдать свои ценности под опеку капитана Молинё, и Генри предостерег меня, чтобы я “не ворошил осиное гнездо”, сообщая мистеру Бурхааву о попытке кражи, иначе расследование подстрекнет каждого вора на борту попытать счастья, как только я отвернусь. Полагаю, он прав.
Понедельник, 16 декабря
Сегодня в полдень солнце светило совершенно отвесно, и развязалась вся эта вздорная чепуха, известная как “пересечение линии”, когда “девственниц” (тех членов команды, которые впервые пересекают экватор) подвергают разным издевкам и окунаниям, уместным на взгляд тех морских волков, что проводят такие церемонии. Здравомыслящий капитан Биль не тратил на это время, когда мы плыли в Австралию, но моряки на “Пророчице” не желали отказываться от потехи. (Я считал, что все понятия о “веселье” преданы мистером Бурхаавом анафеме, пока не увидел, с какими жестокостями сопряжены эти “развлечения”.) Финбар предупредил нас, что двумя “девственницами” будут Рафаэль и Бентнейл. Последний плавал уже два года, но только на рейсах Сидней-Кейптаун.
Во время полувахты матросы растянули на полубаке навес и собрались вокруг кабестана, где “царь Нептун” (Покок в нелепом балахоне и парике из швабры) вершил свой суд. Девственниц привязали к кат-балкам, как двух святых Себастьянов. “Костоправ и мистер Щелкопер! – возопил Покок, увидев нас с Генри. – Вы что, пришли спасти наших девственных сестер от моего шелудивого дракона?” Покок непристойно отплясывал со свайкой в руке, а все прочие с похотливым смехом хлопали в ладоши. Генри, усмехнувшись, заметил, что лично он предпочитает девственниц без бород. Ответный выпад Покока насчет девичьих бород слишком неприличен, чтобы можно было доверить его бумаге.
Его ракушками обросшее Величество снова повернулся к своим жертвам. “Бентнейл из Кейптауна, и ты, Подонок из Города Осужденных, готовы ли вы вступить в Орден сыновей Нептуна?” Рафаэль, чей мальчишеский дух воскрес из-за гротескных ужимок, живо ответил: “Да, ваша милость!” Бентнейл угрюмо кивнул. Нептун прорычал: “Не-е-е-е-е-ет! Не прежде чем мы сбреем эту д-ую чешую с ваших болотных морд! Принесите мне крем для бритья!” Торгни поспешил к узникам с ведром дегтя, который кистью нанес им на лица. Затем появился Гернси, одетый как царица Амфитрита, и принялся удалять деготь лезвием. Уроженец Кейптауна изрыгал проклятия, которые вызывали много веселья и немало “ошибок” в скольжении лезвия. Рафаэлю достало здравого смысла вынести свое испытание молча. “Лучше, лучше”, – ворчал Нептун, а потом заорал: “Завязать им обоим глаза и провести Молодого Подонка в зал судебного заседания!”
Этот “зал” был бочкой с соленой водой, в которую Рафаэля сунули головой вперед, а все вокруг стали хором считать до двадцати, после чего Нептун приказал своим “придворным”: “Выудите моего нового гражданина!” С глаз его сняли повязку, и паренек привалился к фальшборту, чтобы оправиться после перенесенных издевок.
Бентнейл, будучи куда менее покладистым, все время вопил: “Пустите меня, вы, с-и дети!” Царь Нептун в ужасе выкатил глаза. “Парни, эта вонючая пасть требует сорока, самое меньшее, в морской водичке, вот лопни мои глаза!” Сосчитав до сорока, африканера вытащили, и тот лающим голосом заорал: “Я всех вас поубиваю, всех до последнего, вы, козлы! Клянусь, я…” Ко всеобщему веселью, его погрузили в воду еще на сорок секунд. Когда Нептун объявил, что его приговор исполнен, тот уже был способен лишь задыхаться и слабо рыгать. Тогда мистер Бурхаав положил конец проказам, и новоиспеченные сыновья Нептуна стали отмывать свои лица с помощью пакли и бруска туалетного мыла.
За обедом Финбар все еще посмеивался. Что до меня, то жестокость никогда не заставляла меня улыбаться.