Даймон поворачивается, Кофе закидывает ногу на ногу, и нас становится четверо.
– Пошел в полицию. Признался в убийстве музыканта-ударника. К тому дню, когда над ним начался суд, она обвинила в изнасиловании девять разных мужчин, в том числе министра рыболовной промышленности.
Бархотка в ужасе:
– Все это случилось на самом деле?
– Клянусь, – Даймон выпускает колечко дыма, – каждое слово – правда.
Когда я возвращаюсь к столику, передав Санте наш заказ, рука Даймона лежит на спинке стула Кофе.
– Типа… ага, – Кофе высовывает кончик языка между своих белых губ, – а вот и помощничек Санты.
Ее лицо густо накрашено. Бархотка, шурша колготками, разворачивается ко мне, и Годзилла просыпается.
– Юдзу-кан говорит, что ты в музыкальном бизнесе?
Я вдыхаю запах ее духов, приправленный потом.
– А я сейчас подрабатываю моделью, снимаюсь для рекламы крупнейшей в Токио сети клиник пластической хирургии.
Она наклоняется ко мне со своей “Ларк слим” в ожидании огня, и Годзилла угрожающе поднимает голову. Даймон через стол кидает мне зажигалку. Лицо Бархотки вспыхивает. И до этой минуты я ни разу не вспомнил об Андзю.
*** Когда мы вписываемся в первый поворот, секундой позже, чем “Судзуки-950” Даймона, Бархотка обвивает меня руками. Мой “Ямаха-1000” встает на дыбы и рычит, набирая скорость. Залитый солнцем стадион, золотые трубы, гигантский дирижабль “Бриджстоун”; руки Бархотки мешают мне сосредоточиться. Даймон сшибает ряд пляшущих разграничительных конусов, и сквозь этот грохот до меня доносится щенячий визг Кофе:
– Давай!
Бархотка шепчет мне вещи, предназначенные только для меня, и ее шепот обнаженным привидением извивается в лабиринтах моего внутреннего уха. Я так же тверд и переполнен, как топливный бак “ямахи”. Кофе радостно восклицает:
– Лучше, чем в жизни! Дух захватывает!
– Даймон заходит на крутой вираж.
– Реальней, чем в жизни, – бурчит он.
Я гоню по той же полосе и в конце длинной прямой почти обхожу его, но Кофе смотрит на мой экран и говорит Даймону, где меня заблокировать.
– Мы тебя сделали! – смеется она.
Я проезжаю по масляному пятну на скорости 180 км/ч, нас заносит – пальцы Бархотки впиваются в меня, заднее колесо обгоняет переднее, но мне удается удержать мотоцикл на дороге. Срезаем через зоопарк – краем глаза ловлю проносящихся мимо зебр, их развевающиеся гривы. Кофе вынимает свой мобильный, тренькающий американский гимн, отвечает на звонок и расписывает, какой абсолютно невероятный вечер у нее выдался. Не раздумывая, я бросаю “ямаху” в длинный, крутой вираж, подрезаю Даймона, и мы мчимся голова в голову.
– Скажи, Миякэ, это такой же верный или такой же глупый тест на мужественность, как и любой другой, согласен?
Рискую взглянуть на него:
– Не сомневаюсь.
Он недобро усмехается.
– Типа дуэль двадцать первого века, – вставляет Кофе, пряча телефон в сумочку.
– Отлично! – принимает вызов Бархотка. – Миякэ сейчас тебе покажет, да, Миякэ?
Я не отвечаю, но ее мизинец забирается мне в пупок и угрожающе ползет ниже, пока я не говорю:
– Конечно.
– Заметано, – отвечает Даймон и поворачивает в мою сторону.
Бархотка вскрикивает: потеряв управление, я врезаюсь во встречную автоцистерну. Бббааааааххххххххх! Когда этот шуточный ядерный взрыв утих, Даймон с Кофе уже исчезли, превратились в точку.
– Вот досада, – издевается Даймон.
– “Ямаха” дребезжит на второй скорости.
– Типа круто! – смеется Кофе. – Теперь он ни за что нас не догонит.
Даймон оборачивается:
– Бедный Миякэ. Но это всего лишь видеоигра.
Бархотка уже не сжимает меня с прежней силой. Мне в голову приходит абсурдная идея, больше благодаря двум виски, смешанным с двумя кружками пива, чем оригинальности моего мышления. Юзом разворачиваю “ямаху” на 180° и обнаруживаю, что да, я могу ехать в обратную сторону. Внизу загорается: “Второй участник сошел с дистанции”. Зебры в зоопарке несутся в обратном направлении. Эту игру наверняка создал программист типа Сути – такой же сдвинутый. Бархотка пощипывает мне соски в знак одобрения. Мы пересекаем линию старта – на табло “Дистанция пройдена” загорается “1”. Я вырываюсь на разводной мост – мотоцикл взмывает в воздух, когда мы прыгаем сквозь пространство, и вздрагивает, когда мы приземляемся на дальний край моста. А вот и Даймон на своем “судзуки”.
– Ну как?
Даймон открывает рот:
– Черт…
Я повторяю его хитрый ход и на полном ходу поворачиваю, целясь прямо в его переднюю фару, круглую, как луна в ясную ночь. Никакого взрыва. Наши мотоциклы застывают, едва столкнувшись, музыка замолкает, экраны гаснут.
*** – Я не привык проигрывать. – Даймон кидает на меня взгляд, который встревожил бы меня, не будь мы друзьями. – Если копнуть поглубже, ты коварный сукин сын, Миякэ.
– Бедный Даймон. Но это всего лишь видеоигра.
– Совет. – Даймон не улыбается. – Никогда не бей того, кто в более высокой весовой категории.
Кофе сконфуженно бормочет:
– А куда типа делся велодром?
– Я думаю, – Бархотка слезает с сиденья, – Миякэ сломал автомат, это круто.
Даймон перебрасывает ногу через седло.
– Пошли.
– Типа куда? – Кофе соскальзывает с мотоцикла.
– В тихое местечко, где меня знают.
– Вы знаете, – спрашивает Кофе, – что, если волоски в носу выдергивать, а не подстригать, можно разорвать кровеносный сосуд и умереть?
Даймон ведет нас по кварталу удовольствий, как будто сам его строил. Я совершенно потерял ориентацию и надеюсь только, что мне не придется возвращаться к станции метро Синдзюку в одиночку. Толпа поредела, из искателей удовольствий остались лишь самые закаленные. Мимо, хрипло гудя, протискивается спортивная машина.
– “Лотус-Элиз-сто одиннадцать-с”, – говорит Даймон.
Мобильный телефон Кофе играет “Забыть ли старую любовь” [54] , но она ничего не слышит, несмотря на то что прокричала “алло!” раз десять. Из открытой двери грохочет джаз. Снаружи – очередь из нескольких человек самого хиппового вида. Я наслаждаюсь бросаемыми в нашу сторону завистливыми взглядами. Я бы умер, лишь бы взять Бархотку за руку. Я бы умер, если бы она отдернула руку. Я бы умер, если бы она хотела, чтобы я взял ее за руку, а я этого не понял. Даймон рассказывает нам долгую историю о недоразумениях с переодетыми в женское платье голубыми в Лос-Анджелесе, и девушки визжат от хохота.
– Но Эл-Эй [55] – типа по-настоящему опасное место, – говорит Кофе. – У каждого при себе пушка. Сингапур – вот единственное спокойное место за границей.
– Ты когда-нибудь бывала в Лос-Анджелесе? – спрашивает Даймон.
– Нет, – отвечает Кофе.
– А в Сингапуре?
– Нет, – отвечает Кофе.
– Получается, где-то, где ты никогда не была, безопаснее, чем где-то еще, где ты тоже никогда не была?
Кофе закатывает глаза:
– Типа, кто говорит, что нужно куда-нибудь ехать, чтобы узнать, что это за место? А на что, ты думаешь, телевизор?
Даймон сдается:
– Слышал, Миякэ? Должно быть, это и есть женская логика.
Кофе взмахивает руками:
– Типа, да здравствует власть женщин!
Мы идем по пассажу, освещенному вывесками уличных баров, в конце которого нас ждет лифт. Кофе икает:
– Какой этаж?
Двери лифта закрываются. Я вздрагиваю от холода. Даймон приводит в порядок свое отражение и решает переключиться на благодушный лад:
– Девятый. “Пиковая дама”. У меня прекрасная идея. Давай поженимся!
Кофе хихикает и нажимает “9”.
– Принято! “Пиковая дама”. Типа странное название для бара.
Если бы не мигающие номера этажей, движение лифта было бы совсем неощутимо. Кофе снимает с воротника Даймона пушинку:
– Симпатичный пиджак.
– Армани. Я очень придирчиво выбираю то, что вступает в контакт с моей кожей. Потому-то я и выбрал тебя, о моя божественная.
Кофе закатывает глаза и переводит взгляд на меня:
– Он всегда такой, Миякэ?
– Не спрашивай его, – улыбается Даймон. – Миякэ слишком хороший друг, чтобы ответить тебе честно.
Я смотрю на четыре отражения наших четырех отражений. Гудящая тишина, как в космическом корабле.
– Останься здесь подольше, – говорю я, – и забудешь, которое из них – твое.
Звенит гонг, и двери лифта открываются. Мы с Бархоткой и Кофе чуть не падаем. Мы на крыше здания, так высоко, что Токио не видно. Выше облаков, выше ветра. Звезды так близко, что в них можно ткнуть пальцем. Метеор выписывает дугу. В темноте позади Ориона я различаю занавес, и иллюзия исчезает – мы в миниатюрном планетарии, меньше десяти метров в диаметре. Снова звенит гонг, и на полу по краям купола занимается розово-оранжевая, как грейпфрут, заря.
– Типа, – выдыхает Кофе, – совершенно невероятно.
Бархотка молча наслаждается. Даймон хлопает в ладоши:
– Мириам! Как видишь, я не смог удержаться от встречи с тобой.
Сквозь занавес проскальзывает женщина в опаловом кимоно и полном макияже гейши. Она изящно кланяется. Вся она – само изящество, от лакированной заколки для волос до вечерних деревянных гэта [56] .
– Добрый вечер, господин Даймон. – Ее голос звучит глухо, будто из-под подушки. Косметика скрывает все, что можно скрыть, но по тому, как она двигается, я думаю, что ей около двадцати пяти. – Нечаянная радость для нас.
– Я знаю, что это так, Мириам. Знаю. Я слышал, сегодня вечером ты должна была отправиться в экзотическое путешествие, – но ты здесь, до сих пор. Так, так. Познакомься с моей новой невестой. – Он целует Кофе, которая хихикает, но придвигается ближе. – Ну, скажи мне, что Гнусного Папаши здесь нет.
– Вы имеете в виду… кого, господин Даймон?
– Слышал, какая дипломатия, Миякэ? Мириам – Профи. Bona fide [57] профи.
Женщина бросает взгляд на меня.
– Господина Даймона-старшего сегодня здесь нет, господин Даймон.
Даймон вздыхает:
– Ах, отец, отец. Снова спаривается с Тидзуми? В его-то годы? Интересно, здесь еще кто-нибудь заметил, как сильно он растолстел? К слову о лишнем багаже. Тидзуми наверняка сплетничает с тобой насчет господина Даймона-старшего, а, Мириам? Или на твоих устах печать молчания?.. А, вижу, отвечать ты не собираешься. Ну, если его здесь нет, развлеку свою новую женушку, – он обнимает Кофе за талию, – в личных апартаментах клана Даймонов. Естественно, все праздничные расходы пойдут на счет Папаши Кролика.
– Естественно, господин Даймон, Мама-сан [58] выставит счет господину Даймону-старшему.
– Почему так официально, Мириам? Где же “Юдзутян”?
– Я должна попросить вас расписаться в книге гостей, господин Даймон.
Даймон машет рукой:
– Да где угодно.
Я не слушаюсь внутреннего голоса, который советует мне сейчас же сесть в лифт и убраться отсюда, потому что у меня нет ни подходящего предлога, ни объяснения. Я все еще под алкогольными парами, но в Даймоне мне чудится опасность. Момент упущен. Даймон увлекает нас за собой, мы вверяем себя ему.
– Зачарованная земля ждет.
Мириам ведет нас сквозь череду занавешенных передних – я тут же забываю, с которой стороны мы пришли. Каждый занавес украшен вышитыми иероглифами, настолько древними, что прочитать их невозможно. Наконец мы входим в зал, обитый стеганой тканью, не менявшейся годов с тридцатых. Окон в нем нет, а на стенах висят гобелены с изображениями древних городов. Жесткие, обтянутые кожей кресла, слишком медленно качающийся маятник, затухающий канделябр. Ржавая клетка с открытой дверцей. В ней сидит попугай, который расправляет крылья, когда мы проходим мимо. Кофе взвизгивает, как резиновая подметка на лакированной поверхности. В зале, разбившись на группы, сидят несколько пожилых мужчин и тихими голосами обсуждают свои секреты, сопровождая слова медленными жестами. Сумрак наполнен табачным дымом. Девушки и женщины наполняют бокалы и присаживаются на ручки кресел. Они здесь для того, чтобы прислуживать, а не развлекать. На их кимоно алхимия выплеснула все свои краски. Золото хурмы, синева индиго, алый цвет божьей ко ровки, пыльная зелень тундры. Вентилятор под потолком разгоняет лопастями густой зной. В тени огромного азиатского ландыша пианино само собой играет ноктюрн, вдвое медленней положенного.
– Ух ты, – говорит Бархотка.
– Типа чудно, – говорит Кофе.
Сильный аромат, напоминающий лак для волос, которым пользуется моя бабушка, заставляет меня чихнуть.
– Господин Даймон! – За барной стойкой появляется густо нарумяненная женщина. – Со спутниками! Ну надо же!
На ней головной убор из павлиньих перьев и блестящие вечерние перчатки, она всплескивает руками, как старая актриса:
– Как вы все молоды и полны сил! Вот что значит юная кровь!
– Добрый вечер, Мама-сан. Тихо для субботы?
– Уже суббота? Здесь не всегда знаешь, какой сейчас День.
Даймон дерзко улыбается. Кофе и Бархотка – желанные гости везде, где есть мужчины, готовые раздеть их в своем воображении, но я, в джинсах, футболке, бейсболке и кроссовках, чувствую себя не в своей тарелке, будто землекоп на императорской свадьбе. Даймон хлопает меня по плечу:
– Я хочу пригласить своего брата по оружию – и наших замечательных спутниц – в комнату своего отца.
– Саю-тян может проводить вас…
Даймон прерывает ее. В его улыбке сквозит злость:
– Но ведь Мириам свободна.
Между Даймоном и Мамой-сан идет безмолвный обмен репликами. Мириам с несчастным видом смотрит в сторону. Мама-сан кивает, и по ее лицу будто пробегает дрожь.
– Мириам?
Мириам поворачивается обратно и улыбается:
– Это доставит мне такую радость, господин Даймон.
– В основном я езжу на кабриолете “Порше Каррера-четыре” цвета берлинской лазури. У меня слабость к “портам”. Их изгибы, если присмотреться повнимательнее, в точности повторяют изгибы стоящей на коленях, покорно склонившейся женщины.
Даймон смотрит, как Мириам разливает шампанское. Бархотка опускается на колени:
– А ты, Эйдзи?
Прекрасно. Мы уже называем друг друга по имени.
– Я, э-э, предпочитаю двухколесные средства передвижения.
Бархотка восклицает с энтузиазмом:
– О, только не говори мне, что ездишь на “харлее”.
Даймон заливисто хохочет: