1 августа 1944 г.
С утра было пасмурно. После полудня заморосил дождь. Еду в поезде из Нагасаки. Путь до Токуямы, префектура Ямагути, займет еще несколько часов, а до острова Оцусимы, конечного пункта моего назначения, я доберусь только завтра утром. В прошлые выходные, Такара, я разрывался между двумя обещаниями. Первое я дал тебе: рассказать во всех подробностях о своей службе на Императорском военно-морском флоте. Второе я дал стране и императору: держать все подробности, касающиеся подготовки сил особого назначения, в строжайшей тайне. Чтобы справиться с дилеммой, я решил вести этот дневник. Эти слова – для тебя. Молчание – для императора.
Когда ты будешь читать эти строки, матушка уже получит извещение о моей смерти и посмертном повышении в звании. Возможно, ты, матушка и Яэко в трауре. Возможно, вы теряетесь в догадках, что означает моя смерть. Возможно, жалеете, что нечего положить в семейный склеп, – у вас нет ни праха, ни костей. Этот дневник – мое утешение, смысл моей жизни и мое тело. Море – прекрасная могила. Не скорбите слишком.
Итак, я начинаю. Военное положение быстро ухудшается. Силы императора понесли огромные потери на Соломоновых островах. Американцы высаживаются на Филиппинах с очевидной целью захватить гряду Рюкю. Чтобы предотвратить разорение родных островов, требуются исключительные меры. Вот почему Императорский военно-морской флот разработал программу кайтэн.
Кайтэн – это видоизмененная торпеда марки 93: лучшая торпеда в мире с кабиной для пилота. Пилот управляет торпедой, наводит ее на цель и бьет вражеское судно ниже ватерлинии. Поражение цели теоретически неизбежно. Я знаю, Такара, ты любишь технические подробности, так вот. Длина кайтэн – 14,75 метра. Она приводится в движение двигателем мощностью 550 лошадиных сил, работающим на жидком кислородном топливе, которое не оставляет на поверхности воздушных пузырьков и позволяет нанести удар внезапно. Кайтэн может двигаться со скоростью 56 км/ч в течение двадцати пяти минут, что позволяет ей настичь корабль, на который она нацелена. Кайтэн вооружена боеголовкой с зарядом в 1,5 тонны тринитротолуолового эквивалента, которая взрывается от удара. Подводные лодки подходят к стоянкам кораблей противника на дистанцию поражения и выпускают кайтэн. Эта новая торпеда, которая под управлением человека превращается в смертоносное оружие, вернет нам недавние потери в полушарии, принадлежащем Великой Восточноазиатск ой империи, деморализует военно-морской флот США и уничтожит большую его часть. Тихий океан станет японским озером.
На военно-морских авиабазах Нара и Цутиура свои жизни для программы кайтэн предложили 1375 добровольцев. Строжайший отбор прошли только 160 из них. Видишь, брат, какой чести удостоилось имя Цукияма и сколь славная память о нем сохранится.
2 августа 1944 г.
Туманное утро; жаркий, безоблачный день. Я просыпаюсь вместе с другими курсантами на нарах в казарме военной полиции в Токуяме – армейские казармы были разрушены бомбежкой месяц назад. Бомба ударила в топливный склад, и взрыв сровнял с землей весь порт и значительную часть города. Из этих руин нас морем переправили на Оцусиму. Путешествие было коротким – всего полчаса, но перемена разительная. Оцусима сплошь состоит из мирных лесистых холмов с рисовыми полями. База кайтэн и завод по производству торпед расположены на низком узком перешейке.
Младший лейтенант Хироси Куроки и мичман Сэкио Нисина – изобретатели кайтэн – оказали нам честь, встретив у сходней. Эти два человека – живая легенда, Такара. Вначале Верховное командование военно-морских сил не выказывало особой охоты санкционировать использование сил особого назначения и отклонило предложение младшего лейтенанта Куроки и мичмана Нисины по созданию кайтэн. Чтобы убедить Верховное командование и доказать искренность своих намерений, они вновь вынесли это предложение на его суд, на сей раз написав его своей кровью. При всем при этом они – жизнерадостные, скромные парни. Они проводили нас в казармы, перебрасываясь шутками насчет “Оцусимского отеля”. Потом весь остаток дня объясняли нам технические подробности, а экскурсию по базе отложили на завтра.
3 августа 1944 г.
Ветрено. Море покрыто рябью. Ограждения вокруг базы кайтэн охватывают территорию размером около шести бейсбольных полей, где размещаются от пятисот до шестисот человек. Секретность строжайшая – даже жители острова не знают истинного предназначения базы. Сама база состоит из казармы, столовой, трех торпедных заводов, механической мастерской для переделки торпед марки 93 в кайтэн, спортивной площадки, плаца для торжественных построений, административных зданий и причала. Через прорубленный в скале четырехсотметровый тоннель узкоколейка соединяет механизированный цех с пирсом, откуда будут запускаться кайтэн и где сегодня вечером начнутся тренировки. Я поспорил с Такаси Хигути, однокашником по Нара, за привилегию быть в первой из запущенных кайтэн вместе с младшим лейтенантом Куроки. Его камень побил мои ножницы! Что ж, моя очередь придет завтра.
4 августа 1944 г.
Душная, влажная жара. Трагедия случилась так скоро. Вчера младший лейтенант Куроки и лейтенант Хигути не вернулись из рейда вокруг северной оконечности Оцусимы. Аквалангисты искали их кайтэн всю ночь. Нашли уже на рассвете (через 16 часов после запуска), всего в трехстах метрах от причала, наполовину погруженную в ил. Хотя кайтэн оборудованы двумя аварийными люками, их можно открыть только над водой. Под водой не позволяет давление. Запас воздуха рассчитан на десять часов – если пилотов двое, это время сокращается наполовину. Их жертва не была напрасной – они оставили 2000 иероглифов технических данных и наблюдений, относящихся к оказавшейся роковой неисправности. Когда кончилась бумага, они стали выцарапывать слова гаечным ключом на стене кабины. Мы только что вернулись с погребальной церемонии. Мичман Нисина поклялся взять прах Куроки с собой в кайтэн, чтобы вместе встретить час славы. Конечно, мы все скорбим, но нас поддерживает уверенность в том, что гибель наших братьев не была напрасной. Вин а камнем лежит у меня на сердце. Я попросил коменданта Удзину предоставить мне аудиенцию и рассказал ему, почему чувствую особую ответственность перед душой Хигути. Комендант Удзина обещал не оставить мою просьбу без внимания и включить меня в число участников первой волны ударов кайтэн.
9 августа 1944 г.
Нестерпимая жара. Извини за долгое молчание, Такара. Тренировки идут полным ходом, и на дневник невозможно выкроить даже десять минут в день. Вечером я засыпаю, едва голова коснется подушки. У меня прекрасные новости. Во время утренней поверки объявили имена участников первой волны ударов кайтэн, и Цукияма было в их числе! Эмблема нашего подразделения – кикусуи. Это хризантема с герба Масасигэ Кусуноки, сражавшегося на стороне императора Годайдо. В битве при Минатогаве семьсот воинов Кусуноки противостояли натиску тридцати пяти тысяч предателей под предводительством Асикаги, и Кусуноки вместе со своим братом Масасуэ совершил сэппуку только после того, как получил одиннадцать страшных ран. Мы выбрали этот символ не случайно. Нас семьсот. Наша преданность императору неизмерима.
В море выйдут четыре подлодки, и на борту каждой из них будет по четыре кайтэн. “1-47”, под командованием доблестного капитан-лейтенанта Дзэндзи Ориты, примет на борт мичманов Нисину, Сато, Ватанабэ и лейтенанта Фукуду. “1-36” – лейтенанта Ёсимото и мичманов Тоёдзуми, Иманиси и Кудо. На борту “1-37” будут лейтенанты Камибэппу и Мураками, а также мичманы Уцуномия и Кондо. “1-333”, под командованием капитана Ёкоты, повезет лейтенантов Абэ и Гото с мичманами Кусакабэ и Цукиямой Субару. После этого объявления нам отвели новые койки, чтобы члены одного пуска спали в одной комнате. Комната тех, кто займет место на “1-333”, на третьем этаже в конце коридора, окно выходит на рисовые террасы. По ночам лягушки квакают так громко, что заглушают шум литейных цехов. Мне сразу вспоминается наша комната в Нагасаки.
12 августа 1944 г.
Прохладно и тихо. Море гладкое, как река Накадзима, на которой мы пускали кораблики. Сегодня я расскажу о наших тренировках. После завтрака мы делимся на Хризантем и Курсантов. Из-за того, что на учебные пуски выделено только шесть кайтэн, нам предоставили преимущество в тренировках. В восемь тридцать мы по тоннелю направляемся к причалу для пуска кайтэн. Когда мы занимаем свои места в кабинах, кран опускает нас в море. Обычно мы садимся по двое. Конечно, тесно, но такое удвоение помогает сэкономить топливо, а “капля горючего так же драгоценна, как капля крови”. – Инструктор стучит по корпусу, и мы стучим в ответ – в знак того, что готовы к отплытию. Сначала мы проходим серию спусков. Потом решаем навигационные задачи с секундомером и гирокомпасом. Мы определяем местонахождение вражеского корабля и имитируем удар, проходя под его носовой частью. Нужно быть осторожным, чтобы не зацепиться верхним люком за киль – на базе “П” так погибли два пилота. Еще мы боимся застрят ь в иле, как младший лейтенант Куроки и лейтенант Хигути. Если это все же случится, придется закачать сжатый воздух в боеголовку (которая вместо тротила наполнена морской водой), что должно, в принципе, вытолкнуть кайтэн на поверхность. Никому не хочется первым проверять эту теорию. Но больше всего мы боимся потерять тренировочную кайтэн и при этом остаться в живых. Такое случилось с курсантом из Иокогамы пять дней назад. Его исключили, и его имя всеми забыто. После возвращения к причалу или в порт базы мы проходим “разбор полетов”, чтобы поделиться своими наблюдениями с курсантами. Когда спадает невыносимая дневная жара, мы занимаемся борьбой сумо, фехтуем на кэндо, бегаем или играем в регби. Пилоты кайтэн должны быть в наилучшей физической форме. Помни, что говорил наш отец, Такара: тело – это внешний слой души.
14 августа 1944 г.
С утра погода прекрасная, но к середине дня стали собираться тучи. Тренировка отменена из-за поломки двигателя, и у меня есть свободный час, чтобы рассказать тебе о своих братьях по “1-333”. Ютака Абэ – наш лидер, ему двадцать четыре года, он из старинного токийского рода и закончил “Школу пэров”. Его отец был на борту “Симантогавы” в славной битве при Цусиме в 1905 году. Абэ – сверхчеловек, у него получается все, за что бы он ни взялся. Гребля, навигация, сложение хайку. Как-то он обмолвился, что выиграл все шахматные партии, которые сыграл за последние девять лет. Девиз его кайтэн: “Стрела императора не бьет мимо цели”. Сигэнобу Гото, двадцати двух лет, происходит из семьи торговцев в Осаке, и его остроумие разит с двадцати шагов. Почти каждый день он получает любовные письма от разных девушек и жалуется, что на базе ему не хватает женского общества. Абэ можно описать одним словом – цельность. Гото же способен изобразить кого и что угодно. Он даже принимает заявки: китаен, на которого в уборной напала змея; торговка рыбой из Тохоку, над ухом которой взыграла труба. Он пользуется своим умением подражать разным голосам, чтобы отвлекать Абэ, когда они играют в шахматы. Абэ все равно выигрывает. На своей кайтэн Гото написал: “Лекарство для янки”. Наш третий товарищ – Исса Кусакабэ. Кусакабэ на год старше меня, это тихий парень, который читает все, что попадет под руку. Технические справочники, романы, стихи, довоенные журналы. Все подряд. Госпожа Осигэ (наша “мама” на Оцусиме – она думает, что мы испытываем новую подводную лодку) договорилась с одним местным мальчишкой, чтобы тот каждую неделю приносил Кусакабэ книги из школьной библиотеки. У него есть даже томик Шекспира. Абэ спросил, подходят ли сочинения изнеженного европейца для японского воина. Кусакабэ ответил, что Шекспир в Англии – все равно что кабуки. Абэ сказал, что Шекспир оказывает разлагающее влияние. Кусакабэ спросил, какие пьесы Абэ имеет в вид у. Абэ предпочел оставить его в покое. В конце концов, Кусакабэ не попал бы в отряд кайтэн, если бы его моральные принципы вызывали какое-либо сомнение. На его кайтэн написан не лозунг, а стихотворная строка: “Враг может издать тысячу криков – мы будем драться без единого слова”. Я должен упомянуть и о Мазуте, нашем главном инженере. Это прозвище он получил за свои руки, которые всегда грязны до черноты. Он избегает говорить о своем возрасте, но явно годится нам в отцы. Настоящие дети Мазута – его кайтэн. Кстати, я решил оставить свою кайтэн без девиза. Ее девизом и смыслом станет моя жертва.
*** Я прячу дневник под прилавок “Падающей звезды”, чтобы дать глазам отдохнуть – хоть страницы и заламинированы, карандашные строки выцвели и стали похожи на привидения. К тому же многих иероглифов я не понимаю, и приходится постоянно заглядывать в словарь. Открываю банку диетической “Пепси” и окидываю взглядом свою новую империю: повсюду видеокассеты – на стеллажах и полках, сложены стопками на прилавке. Источающие слизь чужие, сверкающие доспехами гладиаторы, писклявые идолы. Из динамиков звучит софт-рок. За ту неделю, что меня здесь не было, на месте старой обувной мастерской рядом с “Фудзифильмом” открылась закусочная сети “Кентукки фрайд чикен” [111] . У ее входа, под обвисшим полотнищем с надписью “Торжественное открытие” стоит жутковатого вида статуя полковника Сандерса [112] в натуральную величину. Взглянув на его упитанную фигуру и улыбающуюся физиономию, вспоминаешь храмовые статуи Эбису. Неужели от “КФЧ” можно так растолстеть?
Бунтаро с Матико наверняка уже в самолете “Японских авиалиний”, где-нибудь над Тихим океаном. Когда я пришел домой после встречи с господином Райдзо, Бунтаро был на грани срыва, хотя до прихода такси оставалось еще полтора часа. Что будет, если рухнет компьютер? Если сломается монитор? Если пойдет дождь из танцующих мурен? Матико буквально загнала его в такси. На мониторе я могу смотреть все что угодно, но выбор слишком велик, поэтому я весь день кручу один и тот же фильм с Томом Хэнксом. Никто не заметит. С двух до пяти клиентов почти нет; как только офисы и школы начинают закрываться, работы сразу же прибавляется. Завсегдатаи смотрят на меня, раскрыв рот, – им сразу же приходит в голову, что у Матико случился выкидыш. Когда я говорю, что чета Огисо уехала в отпуск, они реагируют так, будто я сказал, что Бунтаро с женой превратились в чайники и улетели в Тибет. Вопрос, кто же тогда я, довольно щекотлив – мой ушлый хозяин сдает капсулу, не беспокоя налоговую службу. Школьники толпятся вокруг стендов с ужастиками, секретарши выбирают голливудские фильмы с белокурыми звездами, служащие предпочитают названия вроде “Пэм, дама из Амстердама” и “Академия горячих сосисок”. Некоторые приносят кассеты с опозданием – нужно постоянно сверяться с записями в журнале. Госпожа Сасаки приходит в половине восьмого – я несусь наверх накормить Кошку, а потом через дорогу – накормить себя. Цыплята полковника Сандерса сделаны из опилок. Госпожа Сасаки говорит, что мое место в Уэно уже занято, и меня охватывает тоска по моей прежней работе. Она оставляет мне “Токио стар” – в понедельничных выпусках несколько полос отводятся под списки вакансий. Если я хочу стать разнорабочим на кухне в каком-нибудь ресторане, оператором телепродаж, грузчиком в супермаркете или специалистом по выемке писем из почтовых ящиков, тогда Токио для меня – рай земной. Кошка выходит на лестницу – за ту неделю, что я прятался, она научилась открывать дверь капсулы. Я говорю ей, чтобы шла назад, но она не обращает на меня никакого внимания, и когда я отхожу отнести на полку стопку возвращенных кассет, она устраивается на моем стуле, так что мне приходится довольствоваться шаткой табуреткой. “Фудзифильм” показывает 22:26. Поток клиентов сходит на нет.
*** 2 сентября 1944 г.
Жара еще не спала, но по вечерам уже прохладно. Сегодня я получил твое письмо, Такара, и посылку от матушки и Яэко, в которой нашел пояс в тысячу стежков. Так как мое боевое задание будет носить особый характер, вшитые в этот пояс пятисэновые монеты не спасут меня от смерти, но я все равно буду обматывать его вокруг талии каждый раз, когда забираюсь в кайтэн. Мы с Абэ, Гото и Кусакабэ читаем письма из дома вслух, и я был горд, как Тэнгу, когда они услышали, что мой младший брат стал начальником подразделения на фабрике боеприпасов. Ваши игры похожи на настоящую военную подготовку – своими бамбуковыми штыками вы целитесь в Рузвельта и Черчилля. Я думаю о Яэко и ее работе на парашютной фабрике. Стежки, сделанные ее руками, могут спасти жизни моих бывших товарищей по Академии военно-морской авиации в Наре. Матушке наверняка больно продавать фамильные драгоценности Цукияма за горстку риса, но я знаю, что отец и наши предки поймут ее. В войну живешь по другим правилам. Ты правильно сделал, что наклеил на окн а полоски бумаги, чтобы их не выбило ударной волной. Нагасаки всегда везло, и если будут налеты, то враг будет бить по верфям, а не по нашей стороне города. Но предосторожность не помешает.
Скоро я напишу ответ на твое письмо. Сейчас, когда ты читаешь этот дневник, ты понимаешь, почему я не мог ответить на твои вопросы.
9 сентября 1944 г.
О погоде: тепло, ясно, дует легкий ветерок. Сегодня мне исполнилось двадцать лет. Праздновать день рожденья, когда страна на военном положении, неуместно, поэтому после занятий, на которых нам рассказывали об устройстве боеголовки, я улизнул, не дожидаясь ужина. С благодарностью я принял в подарок заход солнца. На Внутреннем море особенные закаты. Сегодняшний был окрашен в цвет клубничного варенья, которое варит Яэко. Помнишь историю Урасимы Таро? Как он спас гигантскую черепаху и три дня гостил в ее подводном дворце, а когда вернулся, то на земле сменилось три поколения? Я думаю, как будет выглядеть это место через девяносто лет, когда Великая восточноазиатская война станет далеким воспоминанием? Когда мы выиграем войну, привези сюда своих детей. Местный морской окунь очень вкусный, и устрицы тоже. Я уже собирался вернуться в столовую, когда увидел Абэ, Гото и Кусакабэ. Абэ откуда-то узнал о моем дне рожденья и рассказал госпоже Осигэ, которая приготовила кусочки курицы на вертеле. Кусакабэ развел костер, и мы поужинали на берегу; было даже немного домашнего сакэ, которое Гото позаимствовал у подручного на кухне. Этот напиток оказался таким крепким, что наши лица онемели, но я никогда не ел ничего вкуснее этого угощения, если не считать того, что готовит матушка.
13 сентября 1944 г.
Теплое утро, сырой день. На базе грипп. Я целые сутки провалялся в лазарете с температурой 39°. Сейчас я выздоравливаю. Мне снятся странные сны. В одном я в своей кайтэн плыл вокруг Соломоновых островов в поисках вражеского авианосца. Все вокруг было таким голубым. Я чувствовал себя несокрушимым, как акула. Почему-то со мной в кайтэн оказался сын госпожи Сиоми, тот мальчик, который бросился с гранатой под русский танк у Номонхана. “Разве ты не знаешь? – сказал он. – Война окончена”. Я спросил, кто победил, и тут увидел, что у Сиоми нет глаз. “Император в своей резиденции развлекает американцев охотой на уток. Так он надеется спасти свою шкуру”. Я решил, что должен плыть в Токийский залив и потопить хоть один вражеский корабль, и повел кайтэн на север. От ускорения тело откинуло назад, и, когда я проснулся, у меня было такое чувство, что я помню, как рождался или, может быть, умирал. Позже ко мне пришли Кусакабэ с Гото и принесли конспекты занятий по навигации, но о сво ем сне я им не рассказал.
2 октября 1944 г.
Весь день моросил дождь. Сегодня на секретном собрании объявили о дислокации целей для Кукусуи. “1-47” и “1-36” направятся к Улити, большой лагуне на Филиппинах, которую американцы захватили всего 10 дней назад. “1-37” и “1-333” одновременно атакуют якорную стоянку в проходе Коссол на островах Палау. Двойное нападение необходимо, чтобы нанести максимальный урон моральному духу противника. Найди острова Палау в отцовском атласе, Такара. Ты увидишь, какое там ярко-синее море. Когда будешь думать обо мне, знай: твой брат растворился в морской синеве.
Разногласия между Абэ и Кусакабэ все сильнее. Командир нашего подразделения вызвал Кусакабэ на партию в шахматы, но тот отказался. Абэ стал дразнить его: “Ты что, боишься проиграть?” На что Кусакабэ заявил: “Нет, я боюсь выиграть”. Абэ продолжал улыбаться, но было ясно, что он задет. Братья, которые умрут одной смертью, не должны ссориться.
10 октября 1944 г.
Ясно. Утром выпала роса. После обеда, когда мы с Мазутой и его командой перевозили кайтэн к пусковому причалу, была воздушная тревога. Учения на этот день не планировались. Пока комендант выкрикивал в громкоговоритель приказы, тоннель наполнился людьми с пускового причала. Для безопасности тротил опустили в глубокий бункер, подводные лодки ушли из бухты, а мы в тревоге ждали, когда загудят В-52. Если бомба попадет в механические мастерские, проект будет отложен и мы потеряем несколько решающих недель. Мазута рассуждал вслух, означает ли налет на крупные острова, что американцы уже штурмуют Окинаву? Слухов ходит много, но информации, которой можно было бы доверять, почти нет. Через сорок тягостных минут прозвучала сирена отбоя. Очень может быть, что какой-то вахтенный с перепугу принял наши “Зеро” за вражеские самолеты.
13 октября 1944 г.
Приятное послеполуденное солнце. К вечеру собрались тучи. Перечитывая дневник, обнаружил, что мне не удалось передать настроение базы. Надо быть здесь, чтобы понять, насколько оно исключительно. Инженеры, инструкторы, пилоты и курсанты – все работают вместе, стремясь к единой цели. Я никогда не чувствовал себя таким живым, как сейчас. Моя жизнь получила смысл – защитить Родину. Дисциплина суровая. Такая же муштра и проверки, как на любой другой военной базе. Но крайностей, которые часто случаются в обычных лагерях, где новобранцев изнуряют работой, а солдат подвешивают вниз головой и избивают, на Оцусиме нет. Мы регулярно получаем сигареты, конфеты и настоящий белый рис. Жаль, что я не могу поделиться едой с тобой, матушкой и Яэко. Но я откладываю свои конфеты, чтобы передать их тебе, вместо того чтобы играть на них, как это делают Гото и остальные.
18 октября 1944 г.
Целый день льет дождь. “Дзуйкаку” все еще на плаву, и, стало быть, отец почти наверняка жив! Абэ устроил мне возможность по военным каналам отправить телеграмму матушке. Я узнал эти новости от Цуёси Ёкоты – капитана “1-333”, которая сегодня пришвартовалась на Оцусиме. Капитан Ёкота лично разговаривал с адмиралом Куритой на борту “Атаго” семь дней назад, когда патрулировал залив Лейте. Не могу выразить, как меня поддерживает уверенность в том, что отец в добром здравии и думает о нас. Возможно, когда-нибудь он будет держать этот дневник в своих руках! Капитан Ёкота говорит, что со времен Перл-Харбора “Дзуйкаку” считается заговоренным кораблем. Помни, что гражданская почта в южные моря сейчас не считается грузом особой срочности, и не расстраивайся, если не услышишь никаких новостей. Сегодня вечером личному составу группы Кикусуи дали четырехдневную увольнительную – перед отправкой в пункт назначения.
20 октября 1944 г.
Ясный день, дует свежий бриз. Удача рождает удачу. Когда во время ужина комендант Удзина через громкоговорители читал вечерние новости, мы узнали об исключительных успехах камикадзе, которые вчера вылетели на Филиппины. Потоплено пять американских авианосцев и шесть эсминцев! Одним ударом! Наверняка даже американские дикари поймут, как безнадежно их намерение оккупировать наши острова. Лейтенант Камибэппу встал на скамью и провозгласил тост за души отважных летчиков, которые отдали свою жизнь за нашего возлюбленного императора Хирохито. Редко я слышал такие трогательные слова.
– Что тверже – чистый дух или металл? Дух согнет металл и изрешетит его. Металл же для чистого духа – не больше чем ножницы для струйки дыма!
Признаюсь, что представил себе день, когда похожие тосты будут произносить за наши души.
28 октября 1944 г.
Идет мелкий дождь. Сегодня привели в боевую готовность новые кайтэн для “1-333”. Управлять ими легче, чем тренировочными. После затянувшейся проверки я под дождем побежал в казарму и на краю спортивной площадки чуть не столкнулся с Кусакабэ, который стоял, прислонившись к стене склада, и пристально разглядывал что-то на земле. Я спросил, что так завладело его вниманием. Кусакабэ показал на лужу и тихо сказал:
– Круги рождаются, пока еще живы круги, рожденные секунду назад. Круги живут, когда круги, рожденные секунду назад, умирают. Круги умирают, когда рождаются новые круги.
Это его точные слова. Я сказал, что ему нужно было родиться странствующим поэтом-проповедником. Он ответил, что, может, и был им когда-то. Какое-то время мы вместе смотрели на лужи.
2 ноября 1944 г.
Жара 1944-го на исходе. Я только что вернулся из своей последней поездки в Нагасаки. Ты разделил мои воспоминания о ней, поэтому мне не нужно писать о них здесь. Я до сих пор чувствую вкус Матушкиного ёкана [113] и тыквенной тэмпуры, что приготовила Яэко. Поездка на поезде отняла много времени, потому что двигатель постоянно ломался. Вагон для военных был занят группой высокопоставленных офицеров, и я ехал в вагоне, полном беженцев из Маньчжоу-Го. Их рассказы о жестокости Советов и о вероломстве слуг-китайцев были ужасны. Как я рад, что отец так и не согласился стать колонистом, хотя ему предлагали это все последние двадцать лет. Девушка, по возрасту младше тебя, ехала в Токио совсем одна, чтобы отыскать свою тетю. Она впервые попала в Японию. У нее на шее висела маленькая погребальная урна с прахом ее отца, который погиб в Мукдене, матери, которая погибла в Карафуто, и сестры, которая погибла в Сасэбо. Она боялась уснуть и пропустить Токио – она думала, что он такой же маленький, как и ее приграничный городок. Она верила, что найдет свою тетю, расспрашивая прохожих. В Токуяме я отдал ей половину своих денег, завернув в платок, и вышел прежде, чем она успела отказаться. Я боюсь за нее. Я боюсь за всех.
*** – Големы, – объясняю я, лежа голышом после душа в полночной темноте своей капсулы с Аи на другом конце провода, – совсем не похожи на зомби. Конечно, и те и другие не совсем мертвецы, но големов лепят на кладбище из могильной грязи по образу и подобию человека, похороненного внизу, а потом чертят у них на груди его руну. Голема можно убить, только стерев эту руну. Зомби же легко обезглавить или поджечь из огнемета. Их собирают из частей тел, которые обычно крадут в морге, или просто оживляют полуразложившиеся трупы.
– Что, некрофилия – обязательный предмет в школах Кюсю?
– Сейчас я работаю в видеопрокате. Мне положено знать такие вещи.
– Смени тему.
– Ладно. О чем поговорим?
– Я первая попросила.
– Ну, мне всегда было интересно понять, в чем смысл жизни.
– В том, чтобы есть мороженое с австралийским орехом и слушать Дебюсси.
– Отвечай серьезно.
– Аи хмыкает.
– Ты совершенно неправильно задал вопрос.
– Я представляю, что она лежит рядом со мной.
– Как же я должен был спросить?
– Ты должен был спросить: “В чем смысл твоей жизни?” Вот, например, “Хорошо темперированный клавир” Баха. Для меня это гармония на клеточном уровне. Для моего отца – сломанная швейная машина. Для Баха – деньги, чтобы заплатить свечных дел мастеру. Кто прав? Если по отдельности, то мы все. Если в целом, то никто. Ты все еще думаешь о своем двоюродном дедушке и его кайтэн?
– Да, наверное. Его смысл жизни кажется бесспорным и несокрушимым, как скала.
– Для него – да. Пожертвовать своей жизнью ради тщеславия военной клики – не то, что я назвала бы “бесспорным”, но твой двоюродный дед тоже не счел бы стоящим делом научиться играть на фортепьяно так, как я, – в меру отпущенного моему мозгу, моим нервам и мышцам.
Тут входит Кошка.
– Может быть, смысл жизни в том, чтобы искать его?
Кошка лакает воду в томящемся жаждой свете луны.
*** – Здесь так просторно! – орет Бунтаро в телефонную трубку ветреным утром. – Что делать со всем этим простором? Почему я никогда сюда раньше не приезжал? Перелет занял меньше времени, чем визит к дантисту. Знаешь, когда я в последний раз уезжал из Токио в отпуск?
– Нет, – подавляю зевок.
– Я тоже, парень. Я приехал в Токио в двадцать два года. Я работал в компании, которая делала трансформаторы, и меня послали учиться. Я вышел из поезда на токийском вокзале и только через двадцать минут нашел выход. И хоть бы раз я пожалел, что прожил жизнь в этой чертовой дыре! Я думаю. Двадцать лет прошло, пора оглянуться назад. Остерегайся отпусков в раю, парень. Здесь слишком много думаешь о том, чего не сделал.
– Кто-нибудь еще в этом раю встает в такую рань?
– Моя жена встала раньше меня. Гуляет по пляжу под пальмами. Почему океан такой… ну, знаешь… синий? С нашего балкона слышно, как о берег бьются волны. Моя жена нашла на берегу морскую звезду. Настоящую, живую морскую звезду.
– Этот океан твой. Ты имеешь сказать, э-э, что-нибудь конкретное?
– Да. Я решил, что нужно разобраться с твоими трудностями.
– Какие, э-э, трудности ты имеешь в виду?
– Насчет салона.
– “Падающей звезды”? С ней нет никаких трудностей.
– Никаких?
– Ни единой.
– О…
– Возвращайтесь в свой рай, Бунтаро.
Пытаюсь снова заснуть – мы с Аи говорили до начала четвертого утра, – но мозг набирает обороты. “Фудзифильм” показывает 07:45. Кошка лакает воду и отправляется по своим делам. Утро вставляет вилку в розетку. Какое-то время я машинально наигрываю блюз, выкуриваю три последние “Лаки страйк”, ем йогурт – выудив из него ложкой кусочек плесени – и слушаю “Milk and Honey” [114] . На Андзю маленьким воздушным змеем ложится солнечный свет.
Два дня она считалась пропавшей без вести, но ни у кого не хватило жестокости сказать мне: “Оставь надежду”. На Якусиме действительно постоянно пропадают туристы, и часто находятся – или их находят – спустя день-два. Но местные жители не настолько глупы, даже одиннадцатилетние, и все мы знали, что Андзю утонула. Ушла, не попрощавшись. К утру бабушка постарела на десять лет и смотрела на меня, едва узнавая. Когда в тот день я ушел из дома, не было никакого скандала. Помню, она сидела за столом на кухне и говорила мне, что, если бы я не уехал в Кагосиму, ее внучка была бы жива. И я думал – и думаю до сих пор, – что это истинная правда. Оставаться в нашей с Андзю комнате, среди ее одежды, ее игрушек и книг, было невыносимо, и я отправился в дом дядюшки Апельсина. Моя тетя освободила угол, чтобы я мог там спать. На следующий вечер полицейский Кума зашел сказать, что поиски тела Андзю прекращены. Двоюродные сестры, которые были старше меня, решили, что я нуждаюсь в сочувствии, & ndash; они постоянно говорили, что я могу плакать, все, мол, понимают, что я не виноват в смерти Андзю, что я всегда был хорошим братом. Сочувствие тоже было невыносимо. Променять сестру на какой-то гол, который никогда не повторится! И я сбежал. Сбежать на Якусиме просто – нужно просто выйти из дома, пока хозяйки не принялись за свои хлопоты, а туман не снесло к морю, тихо пройти по переулкам, куда смотрят окна домов с подоконниками наружу, перейти дорогу, идущую вдоль берега, обойти чайные плантации и апельсиновые сады, нарваться на лай местной собаки, войти в лес и карабкаться вверх.
Когда голова бога грома исчезает в океане, я подбираюсь по склону горы к бабушкиному дому. Свет в нем погашен. Осеннее утро, в любую минуту может пойти дождь. Я карабкаюсь вверх. Безымянные водопады, мягкие листья, ягоды в желтовато-зеленых лужицах. Карабкаюсь вверх. Прогибаются ветки, колышется папоротник, корни цепляются за ноги. Карабкаюсь вверх. Ем арахис и апельсины, чтобы забраться в лес как можно выше и глубже. К ноге присасывается пиявка, царит леденящая тишина, серый день клонится к вечеру, я теряю представление о времени. Карабкаюсь вверх. Деревья высятся, как надгробия, расступаются, пропуская в лесное лоно, воюют друг с другом. Пот стекает холодными струйками. Карабкаюсь вверх. Наверху все покрыто мхом. От его яркой зелени слепнешь, как от горя, он глушит шаги, как снег, он пушистый, как лапки тарантула. Если заснешь здесь, тоже покроешься мхом. Ноги дрожат от напряжения, я сажусь на землю, и тут сквозь абажур леса пробивается мутная луна. Мне холодно, и я кутаюсь в свое одеяло, притулившись к дре внему поваленному кедру. Я не боюсь. Чтобы бояться, нужно ценить себя. Но в первый раз за эти три дня я чего-то хочу. Я хочу, чтобы бог леса превратил меня в кедр. От самых старых жителей острова я слышал, что, если пойти в горы ночью, когда бог леса считает свои деревья, он включит тебя в их число и превратит в дерево. Кричат звери, сгущается темнота, пальцы ног немеют от холода. Я вспоминаю Андзю. Несмотря на холод, засыпаю. Несмотря на усталость, просыпаюсь. Вдоль ствола упавшего дерева осторожно пробирается белая лисица. Она останавливается, поворачивает голову и смотрит на меня более чем человеческими глазами. Меж моих ветвей повис туман, а там, где прежде было мое ухо, птицы свили себе гнездо. Я хочу поблагодарить бога леса, но у меня нет больше рта. Не имеет значения. Теперь ничто не имеет значения, на веки вечные. Проснувшись с затекшими руками и ногами – уже не дерево, а снова маленький мальчик, у которого течет из носа, а горло сжато простудой, – я плачу и плачу, и плачу, и плачу, и плач у, и плачу.
“Milk and Honey” кончился, плеер с урчанием замолкает. Воздушный змей солнечного света переместился на заваленную хламом полку, откуда, шевеля усиками, на меня взирает Таракан. Подпрыгиваю, хватаю флакон с морилкой, но Таракан бежит вниз по стене и скрывается в щели между стеной и полом – я выстреливаю туда примерно треть флакона. И остаюсь стоять в позе охотника на мамонтов, совершенно опустошенный. Я убежал в глубь острова, чтобы понять, зачем Андзю росла рядом со мной, клетка за клеткой, день за днем, если ей было суждено умереть, не дожив до двенадцатого дня рожденья. Я так и не нашел ответа на этот вопрос. На следующий день я благополучно спускаюсь – в доме Апельсинов все бьются в истерике из-за моего исчезновения, – но, если разобраться, действительно ли я вернулся? Что, если суть Эйдзи Миякэ так и осталась там, на Якусиме, превращенная в кедр на затерянном в тумане склоне горы, а мои попытки найти отца всего лишь расплывчатый… путь… в никуда? “Фудзифильм” говор ит, что пора готовить “Падающую звезду” к открытию. Наступает день, и дел слишком много, чтобы думать о том, что все это значит. К счастью для меня.