Господин Пончик произносит:
– Мне нужен ингалятор.
Мама-сан кивает, и он вытаскивает ингалятор из кармана, запрокидывает голову, делает шумный вдох, задерживает дыхание и выдыхает. И открывает даму пик.
Все молчат.
Экранный двойник господина Пончика покрыт потом сильнее, чем человек, умирающий от чумы.
Что до меня – я весь дрожу, меня раздирают облегчение, и вина, и жалость.
Мама-сан прочищает горло:
– Ваша дама показала свое лицо, господин Цуру.
Динамики молчат.
– Господин Цуру? – Мама-сан, нахмурившись, смотрит в дымчатое стекло. – Ваша дама сказала свое слово.
Ответа нет.
Мама-сан перегибается через спинку стула и стучит по стеклу.
– Господин Цуру?
Один из охранников морщит нос:
– Что он там готовит?
– Другой охранник хмурит брови:
– На сосиски не похоже…
Охранник, что стоит ближе всех к дверце в стекле, толкает ее и заглядывает внутрь.
– Господин Цуру? – Его дыхание прерывается, как будто он получил удар в живот. – Господин Цуру! – Не сходя с места, он поворачивается и тупо смотрит на нас.
– Ну? – вопрошает Мама-сан.
Он двигает челюстью, но не может издать ни звука.
– В чем дело?
– Он сглатывает:
– Господин Цуру поджарил свое лицо на плите.
– Разворачивается безумие театральной импровизации.
Я могу только закрыть глаза.
– Господин Цуру, господин Цуру, господин Цуру! Вы меня слышите?
– Отдерите его голову от плиты!
– Выключите газ!
– У него губа пристала к решетке!
– “Скорую”, “скорую”, “скорую”, кто-нибудь, вызовите…
– Черт! У него лопнул глаз!
– Уберите эту чертову собаку!
Кого-то громко рвет.
Собака радостно лает.
Мама-сан скребет по стеклу чем-то металлическим. Этот скрежет невыносим, и в комнате наступает тишина. Она абсолютно владеет собой – так, словно сама написала много лет назад эту сцену и с тех самых пор постоянно репетировала.
– Развлечение господина Цуру прервано волею deus ex machina [134] . Скорее всего, волнение оказалось таким сильным, что вызвало второй удар, и коль скоро наш дорогой руководитель предпочел упасть на свое барбекю, не очень важно, когда именно приедет “скорая”. – Теперь она обращается к двум-трем мужчинам постарше. – Я назначаю себя действительной главой этой организации. Вы можете либо подчиниться мне, либо выступить против меня. Заявите о своих намерениях. Прямо сейчас.
Минута отводится под напряженные подсчеты.
Мужчины смотрят на нас.
– Что делать с ними, Мама-сан?
– Карточные игры больше не входят в политику компании. Выпроводите их.
Я не осмеливаюсь поверить в такой поворот событий, по крайней мере пока не окажусь на улице и не убегу. Мама-сан обращается к нам:
– Если вы обратитесь в полицию и как-то сумеете убелить какого-нибудь следователя-энтузиаста в том, что вы не сумасшедшие, произойдут три вещи, в следующем порядке. Во-первых, вас изолируют, чтобы предотвратить дальнейшие неприятности. Во-вторых, не позднее чем через шесть часов вам пустят пулю в лоб. В-третьих, ваши долги будут переведены на ваших ближайших родственников, и я лично позабочусь о том, чтобы разрушить им жизнь. Это не угроза, это обычная процедура. Теперь покажите, что вы меня поняли.
Мы киваем.
– Мы занимаемся этим делом уже тридцать лет. Сами делайте выводы, способны ли мы защитить свои интересы. А теперь убирайтесь.
Кинотеатр переполнен. Парочки, студенты, трутни. Свободные места есть только в первых рядах, где экран маячит прямо над головой. В Токио все почти переполнено, переполнено или набито битком. В приемной за дверями комнаты не оказалось ни следа Мари Сарасины.
– На вашем месте, ребята, – сказал охранник, когда двери лифта закрывались, – я бы купил лотерейный билет.
Рядом со мной сидит девушка – ее друг положил руку на спинку ее сиденья. Лифт начал свой долгий, медленный спуск. Господин Пончик уронил сигареты. Мы смотрели, как они лежат на полу, там, куда упали. Господина Пончика била дрожь, то ли от смеха, то ли от страха, то ли еще от чего. Насмешник закрыл глаза и запрокинул голову. Я не отрывал взгляда от мигающих номеров этажей. Дергунок поднял одну сигарету и закурил. Фильм, который я смотрю, фальшивая дешевка, полная сцен насилия. Если бы люди, которые выдумывают столь жестокие сценарии, хоть раз столкнулись с настоящей жестокостью, их бы стошнило писать такие сцены. Когда двери лифта открылись, мы без единого слова бросились в послеполуденную людскую толпу. Солнечная погода воспринималась как неудачная шутка. Я дошел до пятачка, где уличные артисты скручивали шарики в крокодилов и жирафов, и, чтобы не разрыдаться впился ногтями себе в руку. Фильм заканчивается, зрители выходят из зала. Я остаюсь и смотрю титры. Ассистенты, дрессировщики, реквизиторы. Один з а другим входят новые зрители. Я смотрю фильм снова, пока мозг не начинает плавиться. Постояв возле человека с воздушными шариками, я иду в самую гущу толпы. Я проклинаю себя за то, что не уехал из Токио после знакомства с Морино. Мог бы понять. Из фойе кинотеатра я звоню Аи и, едва она отвечает, тут же вешаю трубку. Я сажусь на подводную лодку на кольцевой линии Яманотэ и еду вместе с трутнями. Хотел бы я быть обычным трутнем. Станции несутся мимо одна за другой, одна за другой и скоро начинают повторяться. Я слишком переполнен страхом, чтобы вообще когда-нибудь уснуть.
Кондуктор осторожно трясет меня – будит.
– Ты проехал по кругу шесть раз, парень, и я подумал, что тебе пора проснуться.
У него добрые глаза. Я завидую его сыну.
– Сейчас ночь или мы под землей?
– Без четверти одиннадцать ночи, вторник, пятое число. Знаешь, какой сейчас год?
– Да, знаю.
– Тебе нужно ехать домой, пока поезда еще ходят.
– Хотелось бы.
– Мне нужно на работу.
– Ты что, могильщик?
– Не настолько из ряда вон… Спасибо, что разбудили.
– Всегда пожалуйста.
Кондуктор идет по вагону дальше. Над сиденьями напротив, за кольцами поручней, висит реклама Интернета. Из компьютерной микросхемы растет яблоня, из микросхем, висящих на ее ветках, растут новые яблони, а на этих яблонях покачиваются новые микросхемы. Этот лес выбивается за пределы своей рамки и занимает рекламные места справа и слева. Я и представить не мог, что какая-то часть моего мозга продолжает думать о диске Кодзуэ Ямая, но в эту секунду меня осеняет грандиозная мысль. Я окончательно, окончательно просыпаюсь.
*** Мои мысли далеко, но в “Нероне” думать не обязательно. Когда, с последним ударом вторника, я вхожу, Сатико кидает на меня таинственный взгляд – ей известно о нашей с Аи ссоре, – но у меня нет сил думать об этом. Тот Эйдзи Миякэ, которым я был всего двадцать четыре часа назад, сновал по этим же самым трем квадратным метрам Токио, производил на свет пиццы – и был счастлив и слеп, проклятый идиот. Хотел бы я иметь возможность предупредить его. Хлопнув бодрящего напитка, чтобы отогнать сонливость, я начинаю выполнять скопившиеся заказы.
– Ты принес мне мою девятку бубей, мэн? – спрашивает Дои, когда возвращается.
Я и забыл.
– Нет. Завтра.
Дои поздравляет себя.
– Магия – это умение создавать совпадения, мэн. В этой жизни совпадения – единственное, на что ты можешь положиться.
Я мою руки и лицо. Каждый раз, когда визжит дверь, я боюсь, что это наемный убийца из банды Цуру. Каждый раз, когда звонит телефон, я боюсь, что Сатико или Томоми появятся перед окошечком и протянут мне трубку со словами: “Тебе звонят, Миякэ. Представиться не пожелали”. Дои сегодня разговорчив больше обычного – он рассказывает, как потерял прежнюю работу. Он был ночным сторожем на многоэтажном кладбище, где прах умерших хранился в бесчисленных крошечных сотах-гробницах. А уволили его, когда он подменил запись буддистских погребальных мантр собственной музыкой.
– Я прикинул, мэн, – вот если бы я был заперт в такой коробке на веки вечные, что бы я выбрал? Монахов, которые издают стенания, пробивая-в-кармане-брешь-намного-серьезней-чем-телефонные-счета, или золотую эру рок-н-ролла? Никаких колебаний! Я чувствовал, как меняются вибрации этого места, мэн, когда я поставил “Grateful Dead”.
Дои перерезает себе горло указательным пальцем. Я слышу его, но не вслушиваюсь. Его пицца выползает из печи. Я кладу ее в коробку, и он уезжает. По радио передают “I Heard It On the Grapevine” – зажигательный шальной напев [135] . Сатико открывает окошечко:
– Тебе звонок на третьей линии – таинственная незнакомка!
– Аи?
– Не-е-ет.
– А кто?
– Она сказала, что звонит по личному делу. – Сатико перегибается через прилавок, нажимает кнопку висящего на кухонной стене телефона и протягивает мне трубку.
– Алло?
Позвонивший не отвечает.
От страха я почти визжу:
– Я больше ничего вам не должен!
– Два часа – это уже “Доброе утро” или еще “Добрый вечер”, Эйдзи? Мне трудно решить.
Женщина средних лет, но не Мама-сан. Кажется, нервничает не меньше меня.
– Послушайте, скажите, кто вы?
– Это я, Эйдзи, твоя мама.
Я прислоняюсь к прилавку.
Томоми наблюдает за мной через щель в окошечке. Я закрываю его.
– Это, э-э, сюрприз.
– Ты получил мои письма? Мой брат сказал, что передал их тебе. И что ты теперь живешь в Токио.
– Да.
Да, я получил твои письма. Но лекарство, которое затягивает твои раны, заставляет кровоточить мои.
– Так… – Мы начинаем говорить одновременно.
– Сначала ты, – говорит она.
– Нет, сначала ты.
Она делает глубокий вдох.
– Один человек попросил меня выйти за него замуж.
– Мне это интересно?
– О.
Томоми приоткрывает дверцу. Я в бешенстве захлопываю ее. Надеюсь, я сломал этой стерве нос.
– Поздравляю.
– Да. Это владелец отеля в Нагано, о котором я рассказывала в своем последнем письме.
Ха, владелец отеля? Ну и рыбку ты поймала. Особенно если вспомнить о твоем прошлом.
Зачем ты мне все это рассказываешь?
Раньше ты не давала себе труда рассказывать нам о своей жизни.
Тебя никогда не заботило, что мы думаем. Нисколечко.
Ты хочешь, чтобы я порадовался за тебя? Чтобы сказал: “Конечно, мама, это отличная новость!”?
Я почти готов покончить с нашими обоюдными страданиями и повесить трубку.
– Откуда ты звонишь? – произношу я в конце концов.
– Я вернулась в клинику в Миядзаки. Это… выпивка, понимаешь. Я больна уже очень давно. Вот почему…
Но сейчас… он – владелец отеля, кстати, его зовут Ота, – он говорит, что, когда мы поженимся, мои трудности станут его трудностями, и поэтому… Я хочу поправиться. Поэтому я вернулась сюда.
– Понимаю. Это хорошо. Удачи.
“Госпожа Ота”. Такая же, как все, замужняя, уважаемая. ПЕРЕЗАГРУЗКА. Новый покровитель, новые банковские карты, новый гардероб. Мило. Но ответь на мой вопрос: “Зачем ты мне все это рассказываешь?”
Я понимаю.
Господин Ота ничего не знает про нас. Ты ему не рассказывала. Ты хочешь увериться, что я не разглашу твои грязные маленькие секреты. Я прав?
– Он очень хочет с тобой познакомиться, Эйдзи.
Как мило с его стороны. Почему я должен встречаться с этим магнатом гостиничного дела?
Прошло двадцать лет – слишком поздно начинать разыгрывать заботливую матушку, матушка.
Дело в том, что ты всегда приносила мне одни несчастья. Ты и сейчас делаешь меня несчастным.
Все замечательно. Разберись со своим алкоголизмом, выйди замуж, живи долго и счастливо и оставь меня в покое. Истеричная, алчная, бессердечная ведьма.
Окошечко открывается – показывается шариковая ручка, к которой прикреплен белый флажок, – на полке, источая кофейный аромат, появляется неприкасаемая кружка Сатико с нарисованным на ней Дораэмоном. Окошечко захлопывается.
– Эйдзи?
По воле диджея “I Heard It On the Grapevine” обрывается.
Я не могу себе объяснить, почему говорю:
– Мама, а может, я э-э… завтра приеду в Миядзаки тебя проведать?
Когда я заканчиваю объяснения, Сатико кивает.
– Разве я могу препятствовать подобной гуманитарной миссии? Но мой последний приказ как старшего по званию офицера великой армии Нерона таков: позвони моей подруге перед тем, как уедешь из Токио.
– Она, э-э, что-нибудь говорила?
– Я могу сказать, в каком она настроении, по тому, что она играет. Когда ты звонил ей на прошлой неделе, Аи играла Шопена и прочие милые вещи. Вчера же мне пришлось собираться на работу под замороченные пьесы Эрика Сати [136] , которые он писал, чтобы избавиться от соседей.
– Я, э-э, кажется, все испортил, Сатико.
– Аи не Мисс-счастье-двадцать-четыре-часа-в-сутки. Жизнь коротка, Миякэ. Позвони ей.
– Не знаю…
– Нет. “Не знаю” не принимается. Скажи: “Слушаю и повинуюсь, госпожа Сэра”.
– Я в самом деле…
– Заткнись и скажи это, иначе тебе больше никогда не придется делать пиццу в этом городе.
– Слушаю и повинуюсь, госпожа Сэра.
– Томоми сказала, что у тебя был трудный разговор, мэн… – Дои входит в загон с мини-блендером в руках. – Знаешь, что я придумал, чтобы подавить нездоровые вибрации, мэн?
Я отворачиваюсь.
– Дои, сегодня моя последняя смена. Сжалься…