– Никаких фокусов, мэн! Просто волшебный антистрессовый коктейль…
Стал бы он доставать меня своими штучками, если бы знал, что всего лишь днем одна карта и одна лопнувшая артерия спасли меня от потери половины моих органов? Не исключено, что да.
– Для начала клубника! – Дои высыпает в блендер полную упаковку ягод. Потом набрасывает на блендер черный бархатный колпак и превращает их в жидкое месиво. Снимает колпак и крышку. – Затем помидоры! – кидает туда же три переспелых помидора. – Красная пища снимает стресс. Зеленая – нагнетает. Вот почему кролики и вегетарианцы такие нервные… Что потом? Малиновый сок… сырой тунец… бобы адзуки… [137] все основные типы продуктов. – Дои возвращает на место крышку, черный колпак и включает блендер. – И последнее: мой коронный ингредиент… – Делая пасс рукой, он достает из носового платка розового волнистого попугайчика. Попугайчик хлопает крылышками, моргает и чирикает. – Иди сюда, малыш! – Он осторожно сажает его на ярко-красное жидкое месиво, закрывает крышку и снова водружает сверху черный колпак.
Я понимаю, что это всего лишь фокус, и отказываюсь притворяться потрясенным. Он опускает блендер за низкую перегородку между загоном и моей крысиной норой – возможно, чтобы поменять блендер? – снимает кувшин и трясет, как бармен, смешивающий коктейль, в такт гавайской гитарной музыке по радио.
– Дои! – входит Сатико, держа в руках планшет для записей.
Дои подпрыгивает и виновато ставит то, что держал в руках, на пол.
– Мне очень неприятно и досадно беспокоить тебя по таким пустякам, как работа, но…
– У меня перерыв, атаманша! Дай мне еще три минутки! Я показываю Миякэ мое умиротворяющее зелье… – Он поднимает с пола блендер, все еще накрытый черным колпаком, и включает его на полминуты.
Сатико, сдавшись, садится на стул. Дои снимает колпак, открывает крышку и пьет взбитое в пену месиво прямо из блендера.
– Вкусня-я-ятина.
– Ого… – Сатико встает и поднимает блендер “Б” – я так и знал – на край перегородки, бархатного колпака на нем нет.
– Ты сам сделал этого попугайчика? Он совсем как настоящий. Из чего он? – Она непритворно удивлена.
– Начальница! Ты выдала мой фокус!
– Тогда не оставляй свое барахло посреди кухни!
– Не называй моего Туту барахлом! У попугайчиков тоже есть чувства, разве не так?
– Туту не слишком похож на живого попугайчика. – Сатико вынимает птичку из красного месива. Его голова тут же рассыпается в белую пыль.
– Дои, – говорю я, – пожалуйста, скажи мне, что это входит в твой фокус.
Глаза Дои вылезают из орбит, в них панический ужас.
– О, мэн…
После того как “скорая” увозит Дои в больницу на промывание желудка и прививки от столбняка, я предлагаю свою помощь в доставке заказов. Сатико возражает, что этим лучше заняться ей, потому что она лучше знает город. Томоми приходится справляться с телефоном в одиночку. Я готовлю и раскладываю по коробкам три “Эль Гринго” – толстая основа, горгонцола, салями со специями, помидоры и приправа из базилика – к тому времени, как возвращается Онидзука. Томоми рассказывает ему, что случилось с Дои, – на секунду мне кажется, что Онидзука готов изменить своим принципам и улыбнуться, но это быстро проходит, он снова становится самим собой, и его лицо принимает свое обычное несчастное выражение. Поток заказов немного ослабевает. К половине восьмого утра я уже наизусть знаю весь утренний выпуск новостей. Торговые переговоры, встречи на разных уровнях, визиты высокопоставленных лиц. Вот как нужно держать народ в подчинении – не запрещать новости, а делать их такими глупыми и скучными, чтобы они стали никому не интересны. Погода в пятницу, шестого октября: утром будет облачно, во второй половине дня существует шестидесятипроцентная вероятность дождя, а к вечеру эта вероятность возрастет до девяноста процентов. Я мою разделочный стол в надежде, что в ближайшие полчаса заказов не будет. Мне нужно решить, как дешевле всего добраться до Миядзаки. Я вглядываюсь в геенну – мне навстречу дюйм за дюймом ползут шесть пицц, разливая вокруг кармическое сияние. По радио передают песню под названием “I Feel the Earth Move Under My Feet” [138] . Радиоприемники и кошки всегда занимаются своим делом, все равно, есть кто-нибудь поблизости или нет. Совсем не так, как гитары, которые в каком-то смысле перестают быть гитарами, когда вы закрываете футляр. Возвращается Сатико и кладет на разделочный стол в моей крысиной норе конверт.
– Я немного смошенничала, но “Нерон” возвращает тебе все, что с него причитается.
– Извините, что оставляю вас в такое напряженное время.
– Ну, когда об этом сообщат в новостях, индекс Никкей [139] круто пойдет вниз, но мы уж как-нибудь продержимся. Я и сама могу надеть поварской фартук, если головная контора не пришлет никого на замену. Такое бывало. Позвони, когда вернешься в Токио, – не обещаю места в этом отделении, но обязательно направлю туда, где будет вакансия.
– Большое спасибо.
– Ты уже знаешь, как долго тебя не будет?
– Это зависит от… многих вещей. От того, смогу ли я помочь маме поправиться. – Я кладу конверт в свой истощенный бумажник.
– Позвони Аи. Я не хочу, чтобы именно мне пришлось сказать ей, что ты уехал из города.
– Я, э-э, не думаю, что я сейчас ее друг месяца.
– Идиот, у Аи не бывает друзей месяца. Позвони ей.
– Томоми, неуклюже согнувшись, заглядывает в окошечко:
– На случай, если тебе не жалко сил сделать последнюю пиццу перед счастливым воссоединением с семьей, тот тип из “Осуги и Босуги” заказал свою обычную “Камикадзе”. – Она шлепает бланк заказа на край перегородки и исчезает.
Нахмурившись, я смотрю на Сатико и чувствую, как у меня подгибаются ноги.
– “Осуги и Босуги”? “Пан-оптикон”?
– Они заказывают ее каждую неделю, уже много лет. “Камикадзе” – это пицца, которой нет в таблице, нам стоило бы подсуетиться и указать ее в меню, но только вряд ли кто-нибудь еще в Токио будет в состоянии это есть. Корж с моцареллой, банан, перепелиные яйца, гребешки, чернила осьминога.
– Целые перчики чили.
– Кто-нибудь из других поваров уже говорил о ней?
– Для меня это загадка.
– Думаю, да…
– Такое сочетание нелегко забыть. Кстати, о чудесах: мне пора идти писать докладную о несчастном случае с Дои.
Она уходит и не видит моего лица, когда я смотрю на бланк заказа. Почерк Томоми, как назло, разборчив. “Цукияма, “Осуги и Босуги”, “Пан-оптикон””.
Сначала я смеюсь, не в силах поверить.
Потом я думаю: это ловушка.
Потом я думаю: никакой ловушки. Во-первых, никому не известно, что я знаю, как зовут моего отца; а во-вторых, с тех пор, как умер Цуру, никому не нужно заманивать меня в ловушки. Мама-сан уже отпустила меня. Это не ловушка, а карточный фокус, который показывает мне Токио. Как это получилось? Давайте разберемся, шаг за шагом. Я знаю про “Камикадзе”, потому что… вот оно. Вспомнил. Несколько недель назад, когда Кошка восстала из мертвых, какой-то человек ошибся номером, позвонил в мою капсулу, думая, что попал в пиццерию, и заказал эту самую пиццу. Только он не ошибся номером. Этот человек был моим отцом.
Все остальное просто. Мой отец не клиент Акико Като – он ее коллега.
Акико Като – причина того, почему я наблюдал за “Пан-оптиконом” из кафе “Юпитер”.
Кафе “Юпитер” – причина моей встречи с Аи Имадзё.
Аи – причина того, что я познакомился с Сатико Сэра.
Сатико Сэра – причина того, что я в пиццерии “Нерон” готовлю пиццу для своего отца.
Но больше я не пойду по ложному следу, больше не будет скоропалительных выводов, лжи. Для своего отца я был минутным развлечением. Потом я стал для него пустым местом. Теперь я помеха. Я чувствую себя таким, таким… глупым. Эта пицца выглядит так же отвратительно, как звучит ее рецепт. Я скармливаю ее геенне и смотрю, как черная грязь сверху светится оранжевым. Почему “глупым”? Почему не “рассерженным”? С того самого дня, как я написал Акико Като, мой отец знал, как меня найти. Морино, Цуру, все остальное… если бы только он приказал мне убраться отсюда два месяца назад. Я был бы разочарован, конечно, но я бы послушался. А сейчас я сам решаю свою судьбу. Я не знаю, что буду делать, когда окажусь с ним лицом к лицу, но раз уж Токио сделал так, чтобы мы встретились, я обязательно его увижу. Я открываю окошечко. Томоми и след простыл. Сатико грызет Шариковую ручку.
– Если я напишу, что это был дикий попугайчик и что он залетел в блендер по собственной воле, как ты думаешь, в головной конторе поверят?
– Только если захотят.
– От тебя столько пользы.
– Но я могу доставить эту “Камикадзе” вместо тебя.
– Сатико бросает взгляд на часы.
– Твоя смена заканчивается через две минуты.
– “Пан-оптикон” по пути в Синдзюку.
– Мне тебя само небо послало, Миякэ.
Дверь “Пан-оптикона” беспрестанно вращается. Пальмы сидят в коричневых кадках. Яркие орхидеи-людоеды не спускают с меня глаз. Девять одинаковых кожаных кресел ждут посетителей. По натертому полу идет на костылях одноногий человек. Скрип резины, металлическое клацанье. За стойкой тот же самый круглолицый охранник, что выкинул меня отсюда, когда я пытался встретиться с Акико Като два месяца назад. Когда я подхожу, он зевает.
– Чего тебе, сынок?
– У меня пицца для господина Цукиямы из “Осуги и Босуги”.
– Правда?
Я поднимаю свою коробку повыше.
– “Гони голод вон – это Нерон”. Там ведь нет никакой взрывчатки, правда? Вы, международные террористы, всегда проносите оружие в коробках с пиццей. – Он и в самом деле считает, что это очень остроумно.
– Если хотите, пропустите ее через сканер.
Он машет чем-то вроде полицейской дубинки в сторону лифтов:
– Восточный лифт, девятый этаж.
На первый взгляд в приемной “Осуги и Босуги” никого нет. Стол у стены, заваленный папками, растения, гибнущие от нехватки солнца, монитор, на котором светится экранная заставка – компьютерное лицо меняет свое выражение от гнева к удивлению, к зависти, к радости, к печали и обратно к гневу. Единственный коридор ведет к окну. В окне занимается утро. Звук копировального аппарата. И куда мне теперь идти? Над столом поднимается заспанная голова.
– Слушаю вас?
– Доброе утро. Пицца для господина Цукиямы.
Она медленно собирает крупицы сознания, вновь обретая способность соображать, надевает на ухо головной телефон и нажимает какую-то кнопку у себя на столе. Ожидая ответа, закуривает.
– Господин Цукияма, это Момоэ. Разносчик принес пиццу на завтрак. Послать его к вам или вы все еще заняты с клиентом? – Пока мой отец отвечает, она затягивается, втягивая щеки. – Понятно, господин Цукияма. – Она указывает большим пальцем на коридор и снимает телефон. – Идите до конца, потом направо. И постучите, прежде чем войти!
Ковер вытерся, кондиционер страдает одышкой, краску на стенах давно пора обновить. Дверь впереди открывается, и – как нарочно – из нее выходит Акико Като с металлической корзинкой, полной воланов для игры в бадминтон. У нее в ушах раскачиваются серебряные серьги в виде морских ежей. Она смотрит, как я украдкой бросаю взгляд на нее, а я смотрю, как она украдкой бросает взгляд на меня. Я иду дальше, напоминая себе, что не делаю ничего противозаконного. Дохожу до конца коридора и чуть не сталкиваюсь с женщиной, которая поправляет туфлю. Она того же возраста, что и я, и ноги у нее сексуальней, чем у Зиззи Хикару. От нее пахнет духами и вином. Она восстанавливает равновесие и идет в ту сторону, откуда я пришел. Передо мной приоткрытая дверь – “Дайсукэ Цукияма, партнер”. За ней какой-то мужчина – мой отец, я полагаю, – говорит по телефону. Я слушаю разговор.
– Дорогая, я знаю! Ты слишком остро реагируешь… ты… просто… дорогая… послушай меня! Ты слушаешь? Спасибо. Я был вынужден ночевать здесь, потому что если я оставлю это на мелкую сошку, они все испоганят, и мне придется ночевать здесь еще чаще, чтобы разгрести бардак, который они натворят, кроме того, моего клиента пошлют к черту, и он передаст свои дела кому-нибудь поприличней, а мне урежут премию, и тогда как я, черт возьми, смогу заплатить за этого треклятого пони? Прекрати – прекрати это, дорогая, – да, я знаю, что у всех ее подруг есть пони, но у всех ее подруг папочки – судьи, у которых больше денег, чем во всех банках этой треклятой Швейцарии, вместе взятых… Ты думаешь, мне нравится эта сверхурочная работа, будь она неладна? Ты думаешь, мне это нравится? Что? О, о, о, так вот почему мы об этом заговорили, верно? У тебя снова приступ паранойи! Да как тебе в голову пришло, дорогая… Что? Ты шутишь! Нет. Скажи мне, что ты шутишь. Ах, так. Что ж, лучше новости с утра ты не могла п ридумать. Частный детектив. Ты глупая маленькая женщина. Конечно, частный детектив накопает тебе сколько угодно дерьма! Почему? Потому что им нужна клиентура! Я слишком возмущен, – слышно, как стукнула дверца шкафа, – чтобы продолжать этот разговор. Мне нужно работать. А если у тебя достаточно денег, чтобы выбрасывать их на подобные игры, к чему эта спешка с продажей акций, которые оставил старик? Да, тебе тоже хорошего дня. Дорогая. – Он вешает трубку. – И желаю тебе спрыгнуть с балкона, моя дорогая.
Я делаю глубокий вдох…
Он может узнать меня…
Он может не узнать меня, и я могу сказать ему…
Он может не узнать меня, и я могу не сказать ему…
Я стучу. Пауза. Потом бодрое: “Войдите!” Я узнаю своего отца по фотографии, которую мне дал Морино. Он лежит на огромном диване, одетый в утренний халат.
– Разносчик пиццы! Ты подслушивал мой разговор?
– Я изо всех сил пытался этого не делать.
– Пусть это будет для тебя уроком.
– Извините, я…
– Запомни: дороже держать пони в соломе, чем шлюху в меху.
– Не думаю, чтобы это мне когда-нибудь пригодилось.
Мой отец усмехается – усмешкой человека, который всегда получал то, что хотел, – и знаком приглашает меня подойти. Из окна на заднем плане открывается великолепный вид на соседние небоскребы, но у меня свой вид, и я выпиваю его до последней капли. Слишком черные волосы. Подставки для обуви в платяном шкафу. Фотография сводной сестры в костюме лебедя на письменном столе. Форма его рук. То, как он поворачивается, почти не сгибая спину. Кажется, его тело в лучшей форме, чем его фирма, – похоже, он частенько навещает спортзал.
– Ты не Онидзука и не Дои.
Нет, я сын твоей первой любовницы.
– Нет.
– Ну, – мой отец ждет ответа, – кто же ты?
– Повар.
– Ого! Значит, это ты готовишь мои чудесные “Камикадзе”?
– Только на этой неделе. Меня наняли временно.
Он кивает на коробку с пиццей:
– Тогда я бьюсь об заклад, что ты никогда не видел ничего похожего на мою “Камикадзе”, я прав?
Я ставлю коробку на кофейный столик:
– Сочетание необычное.
– Необычное? Уникальное!
Пахнет духами и вином.
Мой отец хмурится и улыбается одновременно:
– Ты хорошо себя чувствуешь?
Я скажу тебе это сейчас или уйду навсегда.
Он усмехается:
– Ты выглядишь так, будто твоя ночь была почти такой же длинной и утомительной, как моя.
Как же ты себя любишь.
– До свиданья.
Притворное удивление пополам с обидой:
– Ты не хочешь, чтобы я где-нибудь расписался?
– О… Да. Здесь, пожалуйста…
Мой отец небрежно расписывается на квитанции.
Как бы я хотел размозжить тебе голову твоим кубком за игру в гольф.
Я хочу закричать и, кажется, разрыдаться.
Я хочу, чтобы ты знал. О том, причиной чего ты стал, о том, какой вред причинил, о той, что погибла из-за тебя. Я хочу затащить тебя на морское дно между прибрежными скалами и камнем-китом.
– Э-э-эй! – Мой отец машет рукой. – Я спросил, будет ли Дои работать на следующей неделе?
Я сглатываю, киваю и ухожу от этого человека, которого никогда больше не увижу. Один раз я оглядываюсь – прикрыв глаза, он вонзает зубы в черную массу.
Выйдя из “Пан-оптикона”, я покупаю пачку “Хоупа”, сажусь на тумбу заграждения и смотрю, как машины тормозят и вновь разгоняются. Двадцать лет свелись к двум минутам. Я выкуриваю сигарету, вторую, третью. Атлас облаков листает свои страницы. Вороны ворошат кучку мусора. Токио – это грязный ластик. Лето улетело из города, не оставив нового адреса. Трутни в кафе “Юпитер” запихивают в себя свой завтрак. Мне хочется остановить какого-нибудь прохожего и рассказать ему обо всем, что случилось со мной за последние полтора месяца, начиная с засады у “Пан-оптикона” и заканчивая этой минутой. Ну что, вперед? Ах, я не знаю, с чего начать. Но, эй, Андзю, я сдержал свое обещание. Мне хочется, чтобы Аи сегодня работала в кафе “Юпитер”. Я бы подъехал к нему на своем “харлее дэвидсоне”, как Ричард Гир в “Офицере и джентльмене”, и она бы села сзади, и мы бы умчались по узкой дороге далеко на север. Я смотрю, как пешеходы толпой переходят улицу, когда загорается зеленый. Иду за ними. Перехожу улицу Кита – меня переполняет разочарование от того, что наш отец оказался именно таким, каким, судя по всему, он и должен быть. Жду, когда загорится зеленый. Перехожу авеню Омэкайдо – мне стыдно, что в моих жилах течет его кровь, – жду, когда загорится зеленый. Потом снова перехожу улицу Кита. Как грустно: я нашел то, что искал, но мне это больше не нужно. Жду и снова перехожу авеню Омэкайдо. Я чувствую себя свободным. Я делаю один, два, три круга. Я слышу, как меня кто-то зовет. Подъезжает Онидзука на своем пицца-скутере. Я потерял способность удивляться, может быть, навсегда. Не знаю, чего он хочет, но не рискую повернуться спиной и уйти – вдруг ему вздумается ударить меня ножом в почки.
– Подойди-ка, – бросает он и сплевывает. – Я тебя искал.
– Ты меня нашел.
– Смотрел, как ты нарезаешь круги.
– Не круги. Квадраты.
Он теребит свой губной гвоздь.
– Хотел кое-что у тебя спросить.
Я подхожу ближе.
Большим пальцем он указывает на “Нерона”.
– Томоми-сплетница говорит, что ты собираешься в Миядзаки.
– Томоми-сплетница говорит правду.
– У тебя заболела мама?
– Да.
– Как насчет бабок?
К чему он клонит?
– Не могу сказать, что я богат, как Японский банк.
– У моего отчима транспортная компания. Он сказал, что один из его водителей подбросит тебя до Осаки, а там подвернется какой-нибудь грузовик до Фукуоки. – Онидзука никогда не шутит, и едва ли он решил начать сегодня. Он протягивает мне узкий листок бумаги. – Карта, адрес, номер телефона. Будь на месте к полудню.
Я слишком удивлен – слишком благодарен, – чтобы что-нибудь сказать.
Онидзука уезжает прежде, чем я успеваю как следует поблагодарить его.